— Нет-нет, — она ободряюще похлопала меня по руке. — Он чувствует себя неплохо. Капитан Адамс доволен улучшением его состояния. — Я облегченно вздохнула, а она добавила: — Но, боюсь, вы не сможете поговорить с ним, потому что он полностью оглох — его барабанные перепонки повредило взрывом. Однако слух вернется к нему в дальнейшем, если проследить, чтобы в уши не попала серьезная инфекция. Но идемте со мной, и вы, наконец, увидите его.
Взяв фонарик, она повела меня в длинную, тесную парусиновую палату. По обе стороны центрального прохода тянулся ряд кроватей. В тусклом, красноватом освещении ночников я могла видеть лежащих на них людей. За столиком в конце прохода сидела нянечка и что-то шила, ее белая шапочка отливала розовым. Я шла за медсестрой вдоль бесконечного ряда кроватей, пока мы не подошли к этой нянечке, и я не спросила ее о Лео.
— Сейчас он спит, — ласково сказала она, — но вы можете посидеть у его кровати, пока он не проснется. Вот он.
Медсестра прикрыла рукой фонарик и включила его. Затем она подняла фонарик повыше, чтобы я могла разглядеть Лео. Он лежал передо мной, горбатый, с искривленной шеей, его перекошенное лицо распухло от огромного сине-багрового кровоподтека, и я увидела, что он был безобразнее и карикатурнее, чем когда-либо. Я стояла, смотрела на него и чувствовала, как меня заливает волна жалости и сострадания — но не любви.
— Видите, он пока спит, — вполголоса сказала медсестра, и я почувствовала, что она тянет меня за плечо. Я покорно села на стул у кровати — больше нечего было делать. Выключив фонарик, она ушла, а я осталась сидеть в темноте.
Я слышала неровный, отрывистый храп других мужчин, скрип зубов с соседней кровати и ровное, монотонное хлопание брезентовых стенок палатки на ветру. Постепенно мои глаза привыкли к тускло-красному ночному освещению, и холмик на кровати принял знакомые очертания горбатой фигуры Лео. Я содрогнулась от холода безнадежности. Я поставила все на последний отчаянный бросок и проиграла — я все еще любила Фрэнка. Наклонившись к сонному телу своего мужа, я прошептала: «Мне очень жаль, Лео — ужасно жаль». Но он не мог слышать меня, он спал.
Все, что я могла делать — безнадежно сидеть здесь. Затем за моим плечом появился свет, это вернулась медсестра.
— Сиделка приготовила нам чай, — шепнула она. — Идемте со мной на кухню.
Я последовала за ней между рядами кроватей и вышла в отгороженную брезентом кухню, где на примусе шипел чайник. Когда чай заварился, сиделка налила три чашки, взяла свою, и ушла за дежурный столик в палате. Медсестра села напротив меня.
— Не переживайте, дорогая моя, — сказала она ласково. — Когда он проснется, вы найдете гораздо больше возможностей выразить ему свою любовь, чем на словах.
Подняв на нее взгляд, я уныло сказала:
— Но я не люблю его, — слова сами полились из моего рта. — Я все еще люблю Фрэнка — я ничего не могу поделать с этим. Лео — такой хороший муж, он женился на мне, чтобы дать моей малышке имя, и он любит ее, мою Флору, хотя она не его дочь. А теперь у нас есть Роза, когда она рождалась, я очень боялась, но Лео пришел ко мне и поддержал меня — он всегда был так добр со мной. А теперь он любит меня, а я не могу ответить ему взаимностью.
Я глубоко, со всхлипом вздохнула и продолжила объяснения.
— Я получила письмо, в котором доктор сообщил, что Лео ранен, тяжело ранен, и подумала, что если не приеду и не скажу ему, что люблю его, то он умрет, как Зверь из сказки. Там Зверь умирал, когда Красавица вернулась. Поэтому я приехала, оставила своих малышек и приехала. Но на корабле я увидела белокурого офицера, он был похож на Фрэнка. Сначала я подумала, что это Фрэнк, но обозналась. Одного взгляда на него мне хватило, чтобы понять, что все бесполезно. Я все еще люблю Фрэнка, а не Лео, — она так доброжелательно смотрела на меня, что я высказала свою последнюю отчаянную глупость: — Но я подумала, что, может быть, заставлю себя полюбить Лео, представила, что все произойдет, как в сказке — когда я увижу его, то полюблю, как Красавица. Но так не случилось. И теперь я не знаю, что делать.
Наступила полная тишина, если не считать хлопания брезентовых стенок на ветру. Затем медсестра заговорила:
— Много лет назад, когда я только училась на медсестру, мне случилось ухаживать за пожилой леди. Она была очень старой и много спала, а я читала, сидя, у ее постели. Как-то вечером она взяла у меня книгу и взглянула на нее — это был роман о любви. Перелистав книгу, она вернула ее мне, улыбнулась и сказала: «Знаете, на свете так много дурацких домыслов о любви».
Медсестра потянулась ко мне и дотронулась до моей руки.
