— Но все-таки вы утверждаете, что он выгнал ее.
— Да, — я видела, что Тереза с трудом сдерживает волнение. — Поймите, миледи, она — мой выкормыш, мое дитя. Ради нее я сделала бы все, — она склонилась к своей корзинке и достала оттуда тетрадь в кожаной обложке с золотым замочком. — Она вела дневник, моя Жанетта — это было ее прибежище. Я не знала, о чем она там пишет, но догадывалась. Она всегда держала это в тайне. Видите, здесь замок, а ключик на цепочке она носила на шее. Вот он, миледи. — Тереза засунула руки за высокий воротничок своего черного шелкового платья и вытащила ключ. Наклонившись, она сняла цепочку с шеи и бережно положила ключ на коричневую поверхность тетради. — Жанетта всегда запирала тетрадь, но я была ее горничной. Однажды, когда она была в ванной и оставила ключ на туалетном столике, я отперла ее.
— Вы ее прочитали?
— Нет. В те дни мне нельзя было прочитать ни единого слова. Жанетте это не понравилось бы.
— Тогда зачем же вы отперли замок?
— Миледи, это было здесь, в Истоне. Фрэнсис был в детской, он был чуть постарше вашего сына, который теперь займет его место. Приняв ванну, она пошла к нему, как это делают матери, а я... я отнесла эту тетрадь вниз и оставила на письменном столе ее мужа. Я не знала, прочитает он ее дневник или вернет непрочитанным, но любящий мужчина, всегда желает знать побольше о любимой женщине, поэтому я надеялась, что он соблазнится — так и вышло. А на следующее утро все и случилось.
Прошел день, а затем ночь. Миледи, это были самые длинные день и ночь в моей жизни. Жанетта хватилась дневника, но я солгала, что не помню, куда засунула его по ошибке, и обещала скоро найти. Она не слишком взволновалась из-за этого, считая, что он заперт. Она доверяла мне, кроме того, в то время ее голова была занята другими делами.
На следующее утро одна из горничных нашла тетрадь в гардеробной и принесла мне. Я заперла ее и отдала Жанетте, сказав, что нашла в своей комнате. В то утро она не стала писать, а просто положила ее на туалетный столик, а потом пришел он и выгнал мою Жанетту. А теперь вам тоже нужно прочитать ее, миледи, — она протянула мне тетрадь, но я не взяла.
Тереза встала и подошла ближе.
— Фрэнсис сказал мне, что вы говорите по-французски. Узнав это, я поняла, что должна приехать сюда, потому что всемилостивый Господь сделал чтение возможным. Возьмите ее, миледи.
Я все еще не решалась. Лицо Терезы исказилось от тревоги.
— Вы читаете на нашем языке, миледи, или только говорите? Я тоже немного говорю по-английски, но не умею читать. Может быть, вы...
Она выглядела такой огорченной, что я заверила ее:
— Я могу читать по-французски, мадам.
— Все правильно, это Божья воля, — облегченно вздохнула она. — Возьмите тетрадку.
— Но... это ее личный дневник.
— Миледи, она хотела, чтобы вы прочитали то, что прочитал он. Это была ее предсмертная воля. Она сказала мне: «Тереза, когда он снова женится, отнеси мой дневник его новой жене и попроси прочитать перед тем, как передашь ей мое сообщение». Возьмите его, миледи, пожалуйста, — и я взяла.
Наконец она взялась за корзинку:
— Теперь я оставлю вас. В селе есть женщина, портниха. Когда я жила здесь, мы часто разговаривали о модах. По пути сюда я встретила ее на станции, и она сказала, что я могу прийти к ней, если мне потребуется комната. Сейчас я пойду к ней, а утром вернусь к вам. Я с усилием овладела собой.
— Вы поедете на пролетке, я сейчас распоряжусь.
— Спасибо, миледи, вы очень добры. Аи revoir.
Я стояла в растерянности, калейдоскоп прошлого вертелся перед моими глазами, но цветные стекла не складывались в узор.
Уложив дневник, поглубже в стол, я повесила ключ на шею и пошла к детям. Но даже когда я купала их, нянчилась с ними, читала им сказки на ночь, рассказанная Терезой история, не выходила из моей головы.
Позже, открыв дневник, я все еще не верила, что она рассказала мне правду. Слишком долго я думала, что французская графиня — безнравственная обманщица, но едва начав читать, я поняла, что она никогда не была безнравственной. Ее ровный, изящный круглый почерк был похож на детский. Она была семнадцатилетней девушкой, впервые приехавшей в Англию, восторженной, но робеющей — и вспоминающей своего чудесного Жан-Поля, которого она обожала. Он провожал их до Кале и поцеловал ей руку на причале. Она написала, что в это мгновение ее сердце запело — он был таким красивым, высоким и стройным. Когда корабль отчалил, она стояла на палубе и смотрела, как Жан-Поль махал ей шляпой на прощание, а его золотые волосы сияли, словно само солнце. Читая эти слова, я чувствовала себя так, словно стою там вместе с ней.
Затем встретилось слово, которого я не знала, и я спустилась в библиотеку за словарем Лео. Должно быть, Лео тоже пользовался им, когда читал дневник. С первых же слов он узнал, что его жена любила другого. Мой бедный Лео! Но затем я спохватилась — читая дневник, Лео уже знал об этом. Так почему же он выгнал ее?
