— Включаем АНО[2], — передал Фричинский. В голосе командирская твердость и спокойствие, как будто он только и занимался тем, что всегда летал ночью.
«Чему радуется, чудак!» — усмехнулся про себя Зацепа, но тут же по достоинству оценил Фричинского: молодец, не забыл об АНО. Да, но где они включаются? Взгляд Зацепы заметался по кабине, в которой уже по-хозяйски поселилась темнота. А где подсвет приборов?
— Цель впереди, слева…
Бирюлин только успел погрузиться в мягкую, ласкающую теплом воду, как резкий звонок разорвал тишину дома. Звонил белый телефон — прямая связь с командным пунктом. Бирюлин выскочил в прихожую, схватил трубку.
— Да, слушаю!
— Товарищ полковник, докладывает ответственный. В воздух поднята дежурная пара.
— Кто поднял?
— Генерал Барвинский. Он на КП.
— Барвинский? — Бирюлин поджал босую ногу. — Как он оказался на КП?
— Прилетел на транспортном.
— А почему мне заранее не сообщили?
— Не знал, товарищ полковник. Я думал, привезли какой-нибудь груз.
— Ладно. Цель какая, учебная?
— Так точно, учебная.
Бирюлин глянул в окно: сумерки. «Надо немедленно на аэродром: кто знает, какую еще вводную подкинет генерал ради воскресенья!»
— Машину ко мне!
— Уже выслал.
Бирюлин, задыхаясь, взбежал на вышку. Генерал сидел в сторонке от штурмана наведения и спокойно покуривал сигарету.
— Товарищ генерал… — начал было докладывать Бирюлин, но Барвинский перебил его.
— Садись, Владимир Иванович, — сказал он и рассмеялся. — Я здесь немного шороху в твоем хозяйстве навел. Пилоты молодчаги, держатся орлами. Я их на контрольную точку поднял, перехват уже состоялся. Возвращаются…
Бирюлин сел не сразу, вначале склонился над картой-планшетом, поглядел, на каком удалении находятся самолеты и какой у них остаток горючего, и, только убедившись, что все обстоит благополучно, присел на краешек табурета. Но вдруг, что-то вспомнив, опять вскочил:
— Дежурный, посадочные прожекторы выставлены?
— Так точно!
— Волнуетесь? — повернулся к командиру полка генерал.
— Они ведь ночью еще не летали.
…Густая синева лепилась к стеклам кабины. Ночь спешила на землю. Она торопилась обогнать самолеты, мчавшиеся в эти минуты с огромной скоростью над неуютными насупленными сопками.
— Как самочувствие? — вполголоса спросил Фричинский у ведомого.
— Я не в восторге, — мрачно отозвался Зацепа.
— Прекратить разговоры! — нарочито строго прикрикнул Бирюлин, чтобы подстегнуть летчиков, заставить их сосредоточиться.
…По гарнизону быстро разнеслась весть: с аэродрома поднята дежурная пара. Это было ново, это было уже событие: все знали, как бережно нянчится Барвинский с их полком, даже от боевых дежурств на время переучивания освободил.
«Кончилось золотое времечко», — сокрушались летчики, которые уже попривыкли жить без боевых дежурств, тревог, изматывающих учений. Офицеры, особенно «старички», знавали, как круто умеет заворачивать генерал Барвинский: у него в затишке не отсидишься, и ласковая рука повседневной опеки явление хотя и приятное, но временное, имеющее определенный предел. «Он еще спросит с нас за райскую жизнь…» — говорили они. И это время пришло.
Замполит подполковник Будко побывал в дежурном домике, где уже заступила ночная смена — опытные первоклассные летчики, позвонил дежурному по части, чтобы все у него было «в ажуре» (мало ли что у генерала на уме: возьмет и объявит ночью тревогу!), потоптался на командном пункте, переживая за исход полета, потом решил проверить, правильно ли расставлены посадочные прожекторы. Спускаясь по крутой лесенке, нос к носу столкнулся с Митрохиным.
— Анатолий Иванович, слышал, в воздухе твои.
— Мне-то что. Кто их поднимал, тот пускай и за папаху держится, — ответил комэск.
…На высоте десять тысяч метров, окруженный темнотой, вел машину Зацепа. Земля уже погрузилась во мрак, и только запад дотлевал, как в костре уголья. Валентин не был в небе одинок: рядом летел его напарник. И все-таки было не по себе: пугала кабина. Уютная, обжитая днем, теперь она изменилась и стала чужой, незнакомой. А кто летал, тот знает, как важно для летчика чувство привычности. Зацепа не сразу находил знакомые рычаги и выключатели и с запоздалой тоской укорял себя, что не утруждался на тренировках в быстром нахождении приборов вслепую, как этого требовал Волков. К этим требованиям Зацепа относился скептически, считая их командирской блажью: слепые-де не летают. А вот пришлось, и он насилу отыскал и включил бортовые огни. На всякий случай, немало пошарахавшись, обнаружил и запомнил, где выпускаются посадочные фары: вдруг не догадаются осветить полосу!
Фричинский, судя по голосу, чувствовал себя намного уверенней. Он первым догадался включить АНО, без которых различить в полете самолет ведущего было бы просто невозможно; он вел с землей радиообмен, в котором не ощущалось обеспокоенности.
