…Когда последний самолет мелькнул в лучах прожекторов и покатился по бетонированной полосе между длинными рядами посадочных огней, все, кто присутствовал на вышке, облегченно вздохнули. Лишь непроницаемое лицо Митрохина не выражало ни радости, ни гордости за своих подчиненных, немигающие глаза смотрели в какую-то недосягаемую для других точку.
— Митрохин, ваши летчики? — спросил генерал.
— Так точно, мои.
— Пригласите их, пожалуйста, сюда.
— Слушаюсь!
Вслед за Митрохиным один за другим вышли и остальные. Остались только двое — Барвинский и Бирюлин.
— Ну-с, что скажешь, Владимир Иванович?
— Пилоты с заданием справились, — скупо ответил Бирюлин.
За спиной раздался баритон Фричинского:
— Товарищ генерал, задание по перехвату цели выполнено!
— Молодцы! — Лицо генерала посветлело. — Приказ выполнили отлично: контрольную цель перехватили и сели замечательно. За образцовое выполнение задания объявляю благодарность!
— Служим Советскому Союзу! — дружно гаркнули Фричинский и Зацепа.
Когда они ушли, Барвинский снова обратился к Бирюлину:
— Вот что, Владимир Иванович, считаю, что с твоими летчиками нянчиться довольно. Новой техникой они овладели, почувствовали уверенность в своих силах, а это много значит. Отныне начинайте усложнять им задания, нагружайте их побольше, ставьте в условия реальной боевой обстановки. Представьте к правительственной награде наиболее отличившихся при переучивании людей. Не забудьте включить и сегодняшнюю пару.
— Зацепу погодить бы еще, — возразил Бирюлин.
— Почему?
— Неуравновешенный. Того и гляди, номер какой-нибудь отколет… Мальчишество из него так и прет!
— Мальчишество, говоришь? Что ж, согласен. Но не тебе мне говорить, что вот такие пытливые, порой неуравновешенные, ошибающиеся мальчишки взрослеют и становятся асами. Становление летчика, милый мой, процесс сложный. А Зацепа как раз и становится сейчас летчиком…
Зацепа и Фричинский ходили именинниками: удачный перехват контрольной цели и благодарность от генерала сделали их героями дня. Особенно изменился Зацепа. Он стал немногословным и серьезным, на занятиях старался держать себя строго. Раньше он любил забираться на «Камчатку» и сыпать оттуда реплики, вызывая веселое оживление друзей и неудовольствие командиров, в том числе Митрохина. Теперь садился непременно за первый стол, старательно вписывал в рабочую тетрадь указания на летный день, делал пометки, не расставался с инструкцией летчику и вообще стал мало походить на прежнего неугомонного Зацепу.
— Капитан Волков, объясните, что это значит? — Митрохин потряс в воздухе стопкой полетных листов.
Коренастый, крепко сбитый Волков стоял перед командиром эскадрильи и молчал. Его крупное, грубоватое лицо наливалось медью, а воротничок рубашки, казалось, вот-вот лопнет на шее.
— Я вас спрашиваю, почему вы игнорируете мое указание, чтобы каждый полет на полигон выполнялся на малой высоте?
— Вчера была сложная погода, и мы летали за облаками…
— Неважно. Надо было записать малую высоту!
— Но это же очковтирательство! — выкрикнул с места Зацепа.
— Я вас не спрашиваю! — обрезал его комэск и продолжал распекать Волкова: — Вот видите, к чему приводит ваша личная неисполнительность? На вас глядя, распустились и ваши подчиненные. А с вами, — Митрохин повернулся к Зацепе, — с вами у меня тоже есть о чем поговорить. Почему вы стреляли вчера без холостого захода?
— В боевой обстановке…
— Прекратить демагогию! Что вы привезли?
— «Баранку», — потупился Зацепа.
— Вот цена вашей отсебятины! Почему-то Иванов или Заикин выполнили упражнение на «четыре», а вы получили двойку. Вы тянете всю эскадрилью назад…
— Но ведь надо учиться поражать цель с первого захода, а не висеть над нею, пока тебя собьют. Мы должны учиться тому, что необходимо на войне!
— Боюсь, не придется вам завтра учиться, если будете себя так вести.
Фричинский дергал Зацепу за рукав и шипел, как гусь:
— Молчи, еще от полетов отстранит.
Это подействовало: ведь назавтра им запланировали воздушный бой.
— Завтра при воздушном бое не вздумайте заниматься отсебятиной. Помните: с обусловленным маневром…
— Опять с обусловленным, — проворчал Зацепа, но так, чтобы комэск не услышал.
Зато во время перерыва, когда Митрохин ушел, Зацепа дал себе волю. Все, что накипело, так и рвалось наружу.
— Сплошное очковтирательство! И эти малые высоты, и воздушные бои! Как будто мы дети. А если я вырос из ползунков? Если я на большее способен? Думаете, враг будет драться с обусловленным маневром? Рутина все это. Надо бороться с нею, а не молчать!
— Приказы не обсуждаются, — добродушно похлопав его по плечу, сказал капитан Волков.
Зацепа знал упрямство Волкова. Перемолчит, а в воздухе поступит по-своему. И летает как бог, железная хватка у него. А Зацепа молчать не мог.
