Спасательный вертолет несся над самой землей. Вот и парк, по-осеннему опустевший и скучный. За парком — небольшой пустырь, пока еще свободный от застроек и служивший для свалки различных промышленных отходов.
— Смотри, смотри, горит!
— Скорее!
Вертолет скользнул вниз и пошел на посадку.
К горящим обломкам бежали люди. Кресло валялось метрах в ста от самолета. Оно осталось совершенно целехоньким — стальное катапультируемое кресло. Спасательный парашют тут же белел на куче рваного самолетного хлама.
— Успел прыгнуть!
— Кажется, да. Но где же он?
Искореженное, оплавленное железо, что именовалось когда-то самолетом, догорало коротким синюшным пламенем.
Летчика нигде не было видно.
Кресло — вот оно. Парашют тоже рядом. А где же Гранин?
Кто-то бесцельно приподнял купол парашюта и отпрянул: под белым шелком лежал человек — неестественно короткий, очень полный и неподвижный. Ни одной кровинки, ни царапинки не было на его одутловатом лице. Рыжеватые волосы, выглядывавшие из-под гермошлема, слегка шевелились от ветра. Лежал он на спине, одна рука была неловко подвернута под туловище. Приоткрытые глаза безжизненно глядели в серое небо.
Крученый поправил руку погибшего.
— Все. Поздно прыгнул. Парашют не успел наполниться, — тихо произнес он.
Кирсанов стоял поодаль в жутком оцепенении, и голоса людей доносились до его сознания как будто из-под земли.
Собиралась толпа…
Елена Сергеевна медленно повернулась перед зеркалом, критически оглядывая на себе только что сшитое платье. Ничего, проверено на себе, можно брать уже и заказы. Она грустно улыбнулась своему отражению: справиться с четверыми — одеть, накормить, старших отправить в школу. А потом обед, а потом ужин… И так каждый день. Но она не обижалась на свою судьбу, она была счастлива тем, что дорогие ей люди — дети и Гриня — греются у того очага, который она каждый день разводила…
Вот и сегодня все ладно, все хорошо, ребята накормлены, уложены спать, а они с Гриней идут в гости: у соседей серебряная свадьба.
Нет, платье уж не так хорошо, как показалось ей с первого взгляда, вот здесь сборит, а здесь чуть подтягивает. Надо будет подделать на досуге, а пока собрать выходной костюм Грине.
Вот черный, отглаженный пиджак, вот белая рубашка. Галстук широкий, модный, с пальмами. Наденет ли его Гриня? Сказал — приготовить штатскую одежду, а она, признаться, больше любит мужа в летной форме. Кожанка на нем сидит ладно, будто влитая, и от всего его вида веет чем-то тревожно-заманчивым…
В летной форме Гриня напоминает ей того молоденького лейтенанта, который чуть не сбил ее на мотоцикле. Так они познакомились, а вскоре и поженились, и вот уже пятнадцать лет рядом с ним она чувствует себя счастливой. Когда Гриня в штатском, она смотрит на него иными, точно изумленными, глазами. В черном костюме, блистая белыми рукавами рубашки и запонками, неуклюжий и стеснительный, он напоминает ей хорошего рабочего парня, который приехал на слет передовиков и не знает, куда ему девать свои сильные руки.
Елена Сергеевна приблизила к зеркалу лицо, вгляделась в себя. Нет, конечно, для своих тридцати шести лет она неплохо выглядит. Серые глаза еще чисты и излучают мягкий свет…
Однако почему до сих пор его нет? И чтобы летали, не слышно. Она подошла к телефону, набрала номер.
— Будьте добры, позовите, пожалуйста, к телефону Гранина.
В трубке кто-то незнакомый переспросил:
— Гранина? М-м… Кто спрашивает? Жена?.. Н-не знаю, я посторонний.
Что за чушь! Посторонних в летном зале не бывает. Гриню там все знают. Может быть, новый вахтер дежурит, а летчиков никого нет? Наверное, уже выехали и с минуты на минуту войдет муж. Так и есть. В коридоре уже слышатся шаги. Но какие-то частые: должно быть, спешит, знает, что запоздал. Хорошо, что детей она уже накормила, а Гриня собирается быстро, по-солдатски. Она взглянула на часики, потом открыла дверь. На пороге стояли Бродов, Ступин, Ильчук, Кирсанов. Кто-то еще.
Сердце упало. Она вопросительно поглядела на них.
— Елена Сергеевна… Лена, разрешите войти? — чужим, незнакомым голосом попросил Бродов и взял ее за руку.
— Где Гриша?
Она смотрела на пилотов округлившимися глазами, и ее сердце наполнялось ледяным ужасом.
Летчики отвели взгляды. Судорога свела ей рот. Пол стал уходить из-под ног.
— Гришенька-а! — выдохнула Елена Сергеевна.
Мужчины едва успели ее подхватить.
На похороны из далекой деревеньки прилетела мать Гранина — ветхая старушка. Она не плакала и не причитала. Смотрела на большой гроб полными горя глазами и что-то шептала сухими губами.
Сергей наклонился к ней.
— Дети должны закрывать глаза родителям, а вышло наоборот, — прошептала она. — Напишите, сыночки, на его могилке…
Не договорив, она протянула листок бумаги. Бумажка поплыла по рукам: «И сотворите ближнему своему якоже для себя сотворите».
Сергей представил себе такую эпитафию на могильной плите и стал расстегивать воротничок — не хватало воздуха. Да, Гранин для своего ближнего действительно сотворил все.
— Мы обязательно напишем, — твердо, как клятву, произнес Кирсанов.
