Сергей прикурил от окурка папироску — он не мог накуриться в эти минуты — и продолжал жадно ловить редкие короткие фразы, время от времени нарушавшие неспокойный шорох эфира. Минуты между ними тянулись бесконечно.
«Я — четыреста первый. Шасси выпустил. Разрешите посадку?»
Сейчас, сейчас прозвучит роковое известие…
Люди насторожились и даже перестали смолить цигарки.
«Я — четыреста первый… падают обороты… Двигатель стал! Эх, как не вовремя!»
И — последнее, последнее…
«Прощай, земля… про…»
Всё.
Человек в очках с сожалением захлопнул толстую черную тетрадь и, пряча в карман авторучку, поцокал языков.
— Радиообмен нам ничего не дает. — Повернувшись к Крученому, он сказал: — Товарищ Крученый, придется еще разок просмотреть документацию.
Члены комиссии удалились в комнату заказчика. Остались одни пилоты. На столе стоял магнитофон. Забытая калька с профилем гранинского полета лежала тут же, свернутая в рулон.
— Просвета нет, — после долгой паузы вздохнул Бродов. — А ведь беда сидит в машине.
Никто не отозвался. Каждый думал о своем, и все — о Гранине. Так совсем недавно они собирались при нем, думали-гадали, где эта маленькая беда, которая затаилась в конструкции.
Кто бы мог представить, как дорого она обойдется! И вот — его нет. Кто следующий? Надо смотреть на жизнь реально…
Можно привыкнуть к опасностям и трудностям, но к гибели друзей не привыкнешь. Это особенно остро отдается в сознании летчиков, людей хотя и привыкших к постоянному риску, но не лишенных воображения.
— Если сидеть и ждать результатов, можно сойти с ума! — Бродов хлопнул ладонью по столу и вместе со стулом придвинулся к товарищам, смотревшим на него выжидающе.
— Ты считаешь — найдут? — спросил Ступин.
— Сохранилась бы машина… — покачал головой Ильчук.
— Я считаю, с завтрашнего дня нам надо опять входить в колею. Будем заниматься теорией. Иван, за тобой еще старый должок, ты должен подготовить материалы по устойчивости двигателя.
Бродов посмотрел на Ильчука, поиграл желваками, что-то припоминая:
— Да, Петро, ты, кажется, еще не отдыхал в профилактории?
— До того ли сейчас?
— Оформляйся и на днях уезжай, а то за тебя Вера Павловна возьмется. Она сегодня уже интересовалась тобой. А с врачами шутки плохи.
— Ладно, — с неохотой согласился Ильчук, и в это время в дверях показалась сухопарая фигура Крученого:
— Калька здесь? Комиссии понадобилась.
— Здесь, Валентин Дмитриевич. Зайди-ка на минутку, — позвал Бродов и, дождавшись, когда Крученый закроет за собой дверь, пробуравил его острым колючим взглядом. — Ну, что?
Крученый покачал головой:
— Бесполезно. И зацепиться не за что.
Работая в комиссии, он за эти дни осунулся и почернел. Под глазами расплылись темные круги, со лба не сходили мелкие подвижные морщинки. Его видели лишь урывками, все с бумагами больше, и даже не имели возможности перекинуться двумя-тремя фразами.
— А когда находили причину при катастрофе? — Он передернул худыми плечами, и тужурка, висевшая на нем, заколыхалась, как на вешалке. — Что-то с движком, а попробуй узнай — что! Ну, я пойду, — спохватился Крученый.
Его проводили сочувствующими взглядами.
— Совсем избегался старик, — сказал Бродов.
— Хлопотливая у него должностишка, — добавил Ступин. — На таком участке иначе нельзя. Самый ответственный…
Бродов скривил губы.
— Трудно предположить, где самый ответственный, — возразил он. — В самолетостроении нет второстепенных участков — все главные.
Ступин промолчал: спорить не хотелось. Он только погладил тоненькую ниточку кавказских усиков и стал листать техническое описание двигателя, с которым в последнее время не расставался.
— А ведь дело на том и застопорится, сердцем чую, — подал голос Ильчук. — Побанкуют, побанкуют, напишут акт — и разойдутся. А летать-то нам…
— Да…
— В чем же дело? Где причина?
Вошел Захарыч — специалист по кислородному оборудованию. Он всегда помогал летчикам одеваться в высотные костюмы перед полетами.
— Там его одежда. Что с ней делать? — спросил он осторожно.
Летчики спустились в гардеробную. В раскрытом шкафу зеленела его тужурка. Поверх нее висела фуражка с блестящим лаковым козырьком. Надо отнести вещи жене, но никто не решался взять на себя такую непосильную миссию. Это была бы еще одна рана. Бродов подошел к шкафу и под молчаливое одобрение товарищей закрыл его.
— Пускай пока побудет здесь, там видно будет, — сказал он.
В тот вечер Сергей снова никуда не пошел, хотя сидеть в доме одному было в эти дни особенно тяжело. На людях горе переносится легче. Но он заставлял себя заниматься через силу, через силу ел, разговаривал, слушал, смотрел на самолеты. Все, что он делал в последние дни, стоило ему немалых усилий. Перед ним на столе лежали книги и конспекты. Из раскрытого окна долетали голоса детей, глухо шумел прибой городской жизни. Прохладное осеннее солнце скупо просачивалось с белесого неба, подернутого полупрозрачной тканью тонких облаков. Отходила и осень.
«Скоро белые мухи закружатся», — подумал Сергей. Он устало положил голову на руки. Впервые за последние столь напряженные дни он почувствовал в себе способность забыться.
