Горе единит людей, особенно тех, чьи судьбы скреплены общностью взглядов и неразрывным небесным братством.
В ушах летчиков еще звучали печальные похоронные звуки, потом мертвая тишина перед закрытым гробом на краю могилы и резкий вскрик жены Гранина, когда грянули сухие выстрелы прощального салюта. Виделись им суровые и повзрослевшие, очень похожие на отца лица его сыновей.
Испытателям хотелось побыть одним и по-мужски, немногословно, поговорить между собой.
На следующий день они собрались в квартире Кирсанова. Бродов, Ильчук, Ступин, Кирсанов. Четверо.
На столе — водка, горка нарезанной колбасы, огурцы. Бродов наполнил стаканы. Один отставил в сторонку.
Выпили молча, без тостов, не чокаясь, но взгляд каждого обращался к пятому стакану. Каждый думал о Гранине. И о себе. И о своей все-таки не совсем обычной работе. Кто говорит, даже если он принадлежит к когорте испытателей, что его работа самая обыкновенная, будничная, — не верьте ему! Это камуфляж, это просто рисовка. Правда, человек свыкается с опасностью, как привыкает он на войне к посвисту пуль. Человек обретает хладнокровие, работая под артобстрелом, но ведь какой-нибудь, даже шальной, осколок всегда может приласкаться к нему… Какая же это обыденность — борьба. Борьба за качество самолета, за его боевую эффективность, за живучесть и надежность. И потери здесь неизбежны… Кто из летчиков не задумывался над этим, теряя друга? Кто не отдавал себе отчета в том, что жребий, может быть предназначенный ему, выпал на долю другого и, может быть, наполненный стакан, стоящий в сторонке, мог бы быть предназначен тоже тебе? В такие моменты не рисуются.
Почему же все-таки отказал двигатель? В чем причина? Конечно, завтра, через день, через месяц, как только поступит «добро» на полеты, они вновь уйдут на задание и вновь будут отдавать любимой работе все свои силы, знания, опыт, все свое летное мастерство, но все эти дни их неотступно будет преследовать тяжкий вопрос: «Почему?»
Посторонних не было. Только пилоты. Только те, кто собственной кровью, мозгом, сердцем прочувствовали безвозвратную утрату. Они не говорили о Гранине, но каждый думал о нем.
«Эх, Гриша, Гриша…»
Потом, когда немного поутихнет, поуляжется боль, они еще раз соберутся все вместе и будут говорить о нем, припоминать малейшие подробности, связанные с его жизнью, веселые и подчас курьезные, будут вспоминать его манеры, привычки, повадки, но сейчас, когда свежая рана еще кровоточила, никто не мог бы позволить себе говорить о Гранине как о человеке, которого уже нет в живых.
Это звучало бы как кощунство.
«Указ Президиума Верховного Совета СССР.
За героизм, проявленный при исполнении служебных обязанностей при испытании новой авиационной техники, летчику-испытателю Гранину Григорию Константиновичу присвоить звание Героя Советского Союза (посмертно)».
«Постановление горисполкома.
Переименовать улицу Заречную в улицу имени Героя Советского Союза Гранина Григория Константиновича».
На столах и скамейках, на полу и подоконниках — всюду куски металла, рваные, искореженные, оплавленные, — все, что осталось от самолета.
Какие-то люди, точно детективы, целыми днями копошились среди этого беспорядочного железного хлама, собранного на месте падения машины и доставленного в специально отведенную комнату летно-испытательной станции. Обломки разбирали и систематизировали по группам: то, что относилось к двигателю, — в одну кучу; что когда-то принадлежало кабине — в другую. И так далее. Комиссия работала с методичной настойчивостью, но было ясно, что эти жалкие останки ничего не скажут. Тайна погибла вместе с машиной…
Членов комиссии интересовало все, любая мелочь, и, хотя можно было не сомневаться в бесперспективности их занятия, они часами кропотливо рассматривали смятые бесформенные железки и высказывали самые разнообразные версии и предположения. В штурманском классе прослушивали магнитную ленту с записью радиообмена на полетах.
Снова звучал голос Гранина — медный, гудящий, как всегда, ровный и спокойный. Он словно воскрес, Гриша… Вот он запрашивает запуск, вот просит разрешение на выруливание, а затем на взлет…
Один из инженеров, близоруко щуря глаза за толстыми стекляшками очков, деловито, слово в слово, записывает в толстой тетради радиообмен: комиссии все пригодится — может, в какой фразе проскользнет именно то, что наведет на мысль. Иногда он жестом просит снова прокрутить участок на пленке, для гарантии. И снова знакомый уверенный голос…
