Когда он прибежал к дому Турдыкула, огонь уже пылал вовсю. Горели стебли и солома, лежавшие на крыше. Кто-то с вилами попытался приблизиться к стогу сена, но, не вытерпев жары, отскочил назад. Другие кетменями растаскивали крышу. Пламя освещало людей, бегущих сюда со всех сторон. Они несли воду, — кто в ведрах, кто в кувшинах, а Умат-палван торопил их:
— Быстрее! Быстрее!
Стоны и проклятия слышались вокруг.
Кучкар бросился помогать Умат-палвану тушить пламя. Работали молча. Кучкару страшно было спросить Умат-палвана, что произошло. Ему хотелось думать, что, кроме пожара, ничего нет, что среди этих людей с закопченными лицами он сейчас увидит Турдыкула. В калитке появилась женщина. С криком: «Братец! Единственный!» — она бросилась в глубь двора. И Кучкар понял, что в этом доме произошло несчастье большее, чем пожар. Он пошел туда, откуда доносились вопли женщины, и увидел расстеленное на земле одеяло, на котором лежало что-то, прикрытое простыней. При вспышке огня Кучкар приподнял край простыни. Под ней лежали четыре отрезанные головы...
Кучкар окаменел. Сердце его стонало, но глаза были сухими. Покачиваясь как пьяный, Кучкар отошел.
— Видал? — дрогнувшим голосом спросил его Умат-палван. Его трясло как в лихорадке, а по щекам и расплюснутому носу текли слезы.
Кучкар открыл рот, чтобы ответить палвану, но не мог говорить и только кивнул головой.
К рассвету пожар был потушен. Когда готовились к заупокойной молитве, пришла еще одна неприятная весть. Пока все мужчины были заняты тушением огня, кто-то обокрал кооператив, а в конюшне нашли связанного конюха с засунутой в рот тюбетейкой. Четыре лошади были украдены.
Эти события, происшедшие в одну ночь, привели в смятение жителей Аксая. Среди людей, собравшихся на похороны, поползли разные слухи. Один говорил: «Разык-курбаши хочет собрать джигитов», другой возражал: «Кто же попадется ему на удочку, кроме одного-двух обиженных?» Кто-то испуганно шептал: «Говорят, он оставил письмо о том, что всех, кто взял во время распределения его землю, ждет участь Турдыкула». — «Государство этого так не оставит», — возражали ему.
Когда Кучкар возвращался с кладбища, у него под ухом раздался голос Максума:
— Я же сказал, надо быть осторожным, мулла Кучкар! Разык-курбаши беспощадный человек. Он не даст нам спокойно жить!
Кучкару было неприятно, что Максум пришел на кладбище вместе с теми, которые только вчера были его рабами.
— Не беспокойтесь, у вас он покой не отнимет. Ведь он ваш мюрид, — ответил он, еле сдерживая себя.
— О аллах! — воздев руки к небу, воскликнул Максум, обращаясь к людям. — Я по справедливому требованию правительства и по своему желанию отдал людям землю, воду, скот. Потом я отдал свой дом. Воля правительства — воля аллаха! Как только я услышал, что Разык-курбаши бежал из тюрьмы, то пошел в сельсовет, вас встретил по дороге мулла... товарищ сын Закира Кучкар, помните? Разве я вас не предупреждал тогда, что этот кровопийца принесет нам горе? А какие меры приняли вы, руководитель советской власти в кишлаке? Товба![16] Разве справедливо, если хочешь сделать хорошо, а за это слышишь плохое?! Ведь известный самаркандский бай-еврей Муллакандов отдал все состояние советской власти и получил за это от советской власти только хорошее! Или у вас советская власть одна, а в Самарканде — другая?! О всевышний! Спаси меня, боже, от клеветы! — Сделав обиженный вид, Максум вышел из толпы и направился домой.
Кучкар заметил, что старики сочувственно слушали Максума, а на него посматривали неодобрительно. Еще бы! Он даже не смог достойно ответить на слова Максума. Какой же бай помогает советской власти? Кучкар не знает такого хорошего бая.
Правда, после того, как представитель из райцентра побывал в кишлаке, Максум предупредил Кучкара, что следует быть осторожным. И если бы он, Кучкар, выставил посты вокруг кишлака, то этой трагедии не произошло бы.
Теперь Кучкару казалось, что все люди с укором смотрят на него.
Но нет, его вина не в том, что он не принял меры предосторожности, а в другом. Все началось тогда, когда он полтора года назад случайно встретил Турдыкула.
...Была осень. Кучкар возвращался в свой кишлак. Он был одет, как пастух, — в старом халате, на голове малахай. Каждого встречного спрашивал: «Вы не видели по дороге табуна? Мой конь убежал». Люди отвечали по-разному, а он шел, радуясь, что его не узнают. Но когда он перешел гору Суран и стал спускаться, ему преградил путь всадник с винтовкой в руках. Кучкар понял, что если схватится за наган, который лежит за пазухой, то человек с ружьем не оставит его в живых. «Будь что будет!» — подумал он. Незнакомец слегка улыбнулся и сказал:
— Кучкар, с каких это пор ты стал пастухом?
