«Свари и съешь такую похвалу, негодяй». Да много горьких минут доставил ему этот друг детства. Взять хотя бы историю с женитьбой Саидгази. Однажды вечером они с Назаровым стояли на мосту над арыком, наслаждаясь прохладой. Мимо прошла девушка. «А волосы-то длинные, красивые», — заметил Назаров. Саидгази женился на этой девушке, поспешил сыграть свадьбу, чтобы друг не встал поперек пути. А потом Назаров стал присылать ему всякие продукты: ты, мол, теперь человек семейный, тебе поддержка нужна. Саидгази не отказывался, но иногда с бешенством пинал ногами мешки и думал: «Он шлет объедки со своего стола, чтобы унизить меня».
Столько лет прошло, а Саидгази до сих пор выходит из себя, когда жена разговаривает с Назаровым. Так и кажется, что Назаров жужжит у него над ухом: «Длинные волосы у твоей жены... длинные, красивые волосы... Длинные, красивые волосы...»
В эту минуту он готов запереть жену в сундук и подвесить к потолку, чтобы только не показывать Назарову.
Было уже за полночь, когда разошлись последние гости. Остался один Саидгази. Усталый хозяин попытался намекнуть, что ему хочется побыть в кругу своей семьи, но Саидгази не двигался с места. Чувствовалось, что ему не терпится поговорить о чем-то важном, но он никак не может решиться. Наконец он повздыхал, поерзал на месте и начал:
— Э-эх, друг, и я здесь увидел такое, что не снилось во сне. Обвиняли меня в том, что я ваш друг... — Саидгази опять тяжело вздохнул.
— Из-за меня мучился? Эх, бедняга! Значит, я у тебя должен просить прощения, — насмешливо покачал головой Назаров. — О, горе! Почему же не перевернулся этот древний мир!
Саидгази огляделся вокруг, будто проверяя, нет ли кого поблизости, и, понизив голос, стал говорить о Ежове, Берия, о последствиях культа личности, о том, какую вредную роль сыграла ошибочная сталинская теория усиления классовой борьбы при социализме.
Назаров слушал, набравшись терпения, стиснув зубы. А в душе его нарастал готовый вырваться наружу крик: «Ты, как попугай, слово в слово повторяешь все то, что написано в газетах. Эти слова не идут из твоего сердца. И вообще, какое ты имеешь право говорить о ленинских принципах внутрипартийной демократии, ты, который занимался клеветой, подхалимничал!»
А Саидгази между тем все говорил и говорил, возводя Назарова в сан великомученика, который пострадал ни за что, «потому что в этом мире еще много несправедливости».
Наконец Назаров не выдержал.
— Послушай, Саидгази, я уже достиг того возраста, когда могу отличить друга от врага, коммунизм от капитализма. За кого ты меня принимаешь? Когда я кутался в лохмотья, нищенствовал, дрожа от холода, грелся у чужого очага, советская власть устроила меня в школу-интернат, одевала, обувала, кормила, дала знания. После всего этого разве я имею право обижаться на нее? Да я никогда и не считал, что меня посадили Советы. Это дело рук трусливых клеветников, перестраховщиков, которые боятся собственной тени. Я буду до самой смерти ненавидеть это племя. Они для нашей страны, для нашего народа как безводная пустыня, как вредный суховей!..
«Для кого я все это говорю? — вдруг мелькнуло у Назарова. — Ведь этот человек, судя по его поведению, нисколько не изменился...»
Разговор прервался: из дому вышла жена Саидгази. Назаров поднялся. «Зубайра всегда была хорошей женщиной, если не подпала под влияние мужа», — подумал он.
После традиционных прощальных слов Саидгази даже предложил:
— Если вам здесь тесно — перебирайтесь ко мне в дом.
— Если душа широкая, то жилище не покажется тесным, — ответил Назаров.
Когда же это сломался карандаш? Никак не припомнить. Как бы там ни было, но если ломается грифель карандаша — ломается и душа. Саидгази знает это хорошо. Потому что никто не может отточить карандаш так тонко, как Саидгази. Никто, как ни старается, не может написать так красиво, как Саидгази. Каждый, кто увидит его почерк, залюбуется. А его помощница — хохотушка Салима, рот которой не закрывается с утра до вечера, так та просто завидует. Про себя Саидгази называет ее легкомысленной. Если сломался кончик карандаша, так чему тут смеяться? Глаза плохие у нее, сглазила!
Шорох, донесшийся снаружи, прервал мысли Саидгази. Через раскрытое окно глаза поймали «Победу», остановившуюся у правления. Саидгази хорошо знает, кому принадлежит эта голубая машина и какие слухи ходят про ее хозяйку. «Кого может пожалеть женщина, которая даже мужа не пожалела?» — с ужасом подумал Саидгази, и тело его похолодело. Слышал он, что ходили они влюбленные друг в друга, как Тахир и Зухра, а потом поженились. Однако у бедняги Тахира, видимо, было предначертание судьбы: во время войны дезертировал из армии, а жена, несмотря на то, что двое детей, вытряхнула его из дому со словами:
— Нет у меня больше мужа, такой трус мне не нужен!
И вот эта самая безжалостная Зухра приехала теперь на голубой «Победе». Саидгази печально прошептал: «Значит, двоевластию конец. Приехала сажать на трон Шербека!»
