И… и думать на Агу сродни предательству. Мы вместе с того детства, что остаётся на фотографиях и, к счастью, не помнится. Мы на пару таскали мамины помады, когда нам было пять и быть взрослыми хотелось очень, а после терпели, пока Фанчи, причитая и охая, тайком отмывала наши размалёванные физиономии. Мы обе учились целоваться на киви и помидорах, признав единодушно, что на первых выходит вкуснее. Мы вдвоем собирались на выпускной бал, доводя Кобо до белого каления и нервного тика.
Это же Ага сообщила мне, что я прошла на журналистику, и радостно визжала, что вот эта, заумная хичкоковская блондинка, её подруга.
Она не могла стукнуть Фанчи по голове, она не могла убить пана Герберта, она не может быть замешенной в этом всём. Должны быть объяснения, потому что иначе быть просто не может.
Она не мо-гла.
Мгла.
— Не мог-гла — мгла. Мгла — не мо-гла, — я шепчу всю дорогу до Кутна-Горы, повторяю ожесточённо.
Сжимаю до побелевших пальцев руль, и кто бы раньше рассказал мне, как это дико и тошно подозревать в страшном и непоправимом самых близких. Тех, кому, всегда считалось, можно доверять и рассказывать, если не абсолютно всё, то точно многое.
Того, кто свой по определению.
— Что же ты не отвечаешь, Ага… — у меня вырывается стоном.
Отчаянием.
Бросается телефон на соседнее сидение.
А «Купер» около бара Йиржи, в котором с Мартой, хорошей девочкой и знатоком Дачицкого, я условилась встретиться ещё вчера. Мы договорились на три, и до назначенного времени осталось десять минут.
Пора идти.
Вот только я продолжаю сидеть, разглядываю невидящим взглядом каменные дома и ряд машин перед «Купером». И выйти из машины я себе заставляю, когда остается всего три минуты, перехожу улицу и по длинной лестнице сбегаю. Толкаю тяжёлую дверь бара, слепну от полумрака зала, из-за которого в первое мгновение я уверена, что мне грезится.
Чудится в обманчивом полусвете и антураже инферно, но…
…но, пролетев половину расстояния до барной стойки по инерции, я запинаюсь, а он поднимает голову.
— Дим? Что ты тут делаешь?
— Работаю, — он произносит ёмко.
Невозмутимо.
Расставляет, прекращая протирать и без того надраенную поверхность, руки, упирается, и мышцы под тонкой чёрной тканью рубашки напрягаются, вырисовываются слишком явственно.
Напоминают.
Когда в подобном виде я его последний раз видела. Расстёгнуты две верхние пуговицы, а щёки выбриты до синевы, как и тогда. Вот только теперь он смотрит на меня нечитаемо, не разобрать о чём думает.
— Барменом? — непослушные губы я разлепляю.
Уточняю глупое.
Очевидное.
Невозможное, потому что он врач.
До мозга костей он врач, хирург. Я никогда не забуду тот восторг и упоение, с которыми он рассказывал о первой операции, где ему дали ассистировать, взяли туда, в операционную. И я уверена, что и тогда, и сейчас операционная для него подобна святилищу, чему-то сакральному, почти божественному, необъяснимому для людей обычных и простых.
Он и не пытался объяснить.
Он рассказывал.
Взахлёб.
У него горели глаза, а на губах плясала идиотская улыбка, от которой неудержимо хотелось улыбнуться в ответ. Я и улыбалась, смеялась, наблюдая, как Дарийка огрела его подушкой и возмущенно завопила, что в комнату без стука нельзя и что он-де, чокнутый и поехавший придурок, важный разговор прервал.
Разговор этот мы вели по видеозвонку.
И можно было остро завидовать, что они там, за тысячи километров от меня, сражаются привычно, переругиваются, как только брат с сестрой и могут. И, придавив вопящую Дарийку с подушкой к кровати, Дим проорал специально для меня: «Я крючки держал, и подкожку дали шить, представляешь, Север?!»
Нет.
Я не представляла.
И что есть такое «крючки Фарабефа» я позже гуглила, узнала разницу между пинцетом анатомическим и хирургическим.
— Диплом есть, — Дим поводит плечом.
Вырывает из памяти.
— Это сумасшествие, неправильно, ты…
— А ты? — он вопрошает резко, сухо, обрывает. — Ты зачем здесь, Север?
— О встрече договорилась.
— Тогда это к тебе, — он кивает головой, смотрит мне за спину.
И обернуться, что немыслимо трудно, всё же приходится. Улыбнуться, потому что Марта, хорошая девочка и знаток Дачицкого, оказывается приятельницей Йиржи, с которой меня уже знакомили и голос которой я вчера не признала.
Не сообразила.
— Марта сказала, что у неё берут интервью для крутого журнала, — Дим усмехается.
Задерживается на мне непонятным взглядом, словно сказать что-то ещё хочет, однако не говорит. Только дёргает углом рта, отворачивается.
Ибо работать надо.
Подходит редкий для раннего часа посетитель, делает заказ. А Марта подходит ко мне, показывает белоснежные зубы в широкой улыбке:
— А я ещё вчера поняла, что это именно ты. Не узнала, да?
— Каюсь, сознаюсь, но зато богатой будешь, — я заверяю.
Забываю о Диме.
Что, быть может, смотрит.
Точно слышит.
Мои слова и вопросы, как и я его, поскольку Марта выбирает для интервью барную стойку, где удобно говорить.
Бросать взгляды на Дима.
