«Просто так, Альжбета. Серебряная фигурка, порыв души или отчаянья… — Владислав пожал плечами, — но потом появилась ты, а детям принято дарить… игрушки. Твоя была самой необычной. Ему кто-то рассказал про кукольные дома и их устройство, Казимир же решил, что у его дочери будет целый город. Следующие здания строили уже как кукольные и размещали согласно настоящему плану города».
«Отец мыслил грандиозно», — это было всё, что у меня получилось ответить.
Потерялись и слова, и я сама, стоя под снежной шапкой дуба. Растерянность — это не то чувство, что присуще мне, но в тот миг оно настигло и захлестнуло меня. Я отошла от Владислава. Я прошлась по снегу, не замечая, как мокнет подол платья и как остаются следы на снежном искрящем на солнце покрове. Я не чувствовала в тот момент холода, хотя мы были уже довольно давно на морозе. Мне думалось, что за столько лет мне никогда не приходило в голову поинтересоваться, а почему именно такой подарок сделал отец? Я всегда воспринимала мой город как данность, как мою, в самом деле, игрушку, как причуду отца, но не как что-то более значимое и ценное.
«Я приехал в том числе для того, чтобы сделать тебе подарок, Бетси, — Владислав, когда я моргала, прогоняя непонятно с чего взявшиеся слёзы, и глядела в прозрачное небо, стоя почти по колено в снегу, подошёл незаметно, он проговорил, остановившись за моей спиной. — Я писал об этом, но со дня приезда ты ни разу не спросила, что именно я тебе хотел подарить»
«Что?» — я спросила, но повернуться к нему не вышло. Что-то внутри остановило, заставило стоять далее вот так: не видя, лишь чувствуя его присутствие и тепло.
«Твой Собор Барборы, Альжбета, — он положил свои ладони мне на плечи, и скинуть их, как того требовали правила, я не смогла. — В твоём городе не было только его».
Есть теперь. Мой серебряный город достроен полностью, и это в самом деле город моей мечты, поскольку виднеются ещё над Горой Кутна шпили недостроенного настоящего Собора Святой Барборы. Мой же Собор возведён окончательно, вот только секрет его я не могу доверить и этим страницам.
Январь 23-го числа
Я отказываюсь прислушиваться к зловещему нашёптыванию Инеш, которая, должно быть, совсем обезумила на старости своих лет. Она заявила, что мой город изготовлен хвостатыми чертями, которые придут по мою душу, а не людьми. Она совсем лишилась разума! Владислав, услышав её слова, сильно разозлился и посоветовал «гнать прочь ненормальную старуху, покуда она своими бреднями не накликала настоящую беду и костры».
[1] Ателлана (от лат. fabula atellana) — театральные представления в духе буффонады, получившие название от кампанского города Ателлы и изображавшие первоначально жизнь маленьких городов в смешном виде. Пьесы отличались веселым характером и были переполнены необузданными остротами и забавными шутками.
[2] Гипатия Александрийская — греческий математик, философ-неоплатоник времён поздней античности, математик, астроном. Автор комментариев к Аполлонию Пергскому и Диофанту. Была убита разъярённой толпой.
[3] Йенский университет, основанный в 1558 году.
— Завтрак, ma cherie[1], — Кобо мурлычет.
Провозглашает, когда в кухонном проёме, воюя с пояском халата и затягивая его туже, я появляюсь. Усмехаюсь, поскольку при всей интонации мартовского кота и соблазнителя Кобо на меня даже не смотрит. Не поднимает головы от планшета, по экрану которого пальцем он лениво и небрежно водит, просматривает что-то увлечённо.
Явно давно, поскольку кофе холодный.
Забытый.
— Ты спать ложился? — я, отставляя его чашку, интересуюсь светским тоном, склоняюсь над ним, чтобы в планшет заглянуть, посмотреть на фотографии модели и приветственный поцелуй на смуглой и гладкой щеке оставить. — Bonjour, mon ami.
— Bonjour, — Кобо отзывается эхом, морщится, но от работы отвлекается, потягивается до слышимого хруста.
И спать он явно не ложился, видны тени под глазами, а значит полчетвертого в кровать загнали только меня.
Отобрали ноутбук.
И свет, приказав спать, погасили.
— Ты рано, ma cherie.
Пожалуй, на часах только семь, можно спать ещё часа два.
Но…
— Мне не спится: дух томится, голова моя кружится, и постель моя пуста[2], — я мурлычу в духе Кобо.
Выдаю речитативом.
И молоко на кашу из холодильника я достаю. Заправляю, пританцовывая, кофемашину, с которой в отличие от джезвы у меня дружба.
Как и с Кобо.
Несмотря на слухи о нашем многолетнем романе. И то, что он затягивает меня к себе на колени, когда я ставлю перед ним свежий кофе, ни о чём не говорит. Ничего не значит, если я сижу с ним в обнимку, кокетливо хлопаю глазами и кривлю обольстительную улыбку.
С Кобо так можно.
— Какие откровения и с утра!
— Дальше ещё интересней.
— Я женатый человек, ma cherie, — выбритую в двух местах бровь он вскидывает насмешливо, тянет чарующим низким голосом.
И его жгучий взгляд опаляет.
