Будто бы соблазняет, но… равнодушие в черноте миндалевидных глаз я вижу отчётливо, считываю, потому что далеко не первый день мы знакомы. «Сто тысяч «ma cherie» и только одна «mon coeur»[3]», — как-то иронично обмолвился Кобо, собирая меня на очередной вечер. Он стоял за моей спиной, обнимал за плечи и целовал в щёку, а перед этим сдирал с меня бюстгальтер и сварливо выговаривал, что я ровно ничего не понимаю в высокой моде.
И ему было плевать на… меня.
Я не Одри.
— Помню, — я легкомысленно взмахиваю рукой, — твоя жена звонила вчера вечером, я с ней разговаривала. Она благословила тебя на адюльтер.
— Учись, ma cherie, какой должна быть идеальная жена, — Кобо мурлычет, подносит, пряча улыбку, мою руку к губам.
Спрашивает то, что я совсем не ожидаю:
— Может расскажешь? Почему ты приехала ко мне, ma cherie?
— Ну-у-у, — я тяну задумчиво.
Покачиваю ногой, потому что ответить, что заставило позвонить именно ему после прощания с дядей Савоушем, мне сложно. Приехать после почти полгода молчания первой мириться позавчера оказалось куда проще, чем сказать правду сейчас. Непросто признаться в страхах.
В слабости.
В том, что вернуться в свою квартиру у меня не вышло.
Не получилось.
Стоя на лестничной площадке, я не смогла вставить ключ. И замок, распарывая ночное безмолвие спящего дома, не щёлкнул громоподобно. Не потревожилась тишина, в которой оглохнуть и увязнуть я успела.
И вниз я спустилась тихо.
Не остановилась около дверей Любоша, который точно бы пустил и, быть может, даже не задал вопросов. Он бы уступил свою спальню, и утром меня бы ждал шикарный завтрак, а не остывший кофе и пересоленный омлет по-японски.
— Мне было больше некуда, — я выговариваю едва слышно.
Разглядываю узор чашки пред собой.
Не продолжаю, что до Аги я не дозвонилась, а номер отеля казался ничем не лучше пустой квартиры. И волновать дядю Савоуша, к которому ночевать вот так я никогда не являлась, я не могла.
А Любош…
Он надумал бы лишнее, усложнил и так наши в последнее время сверхсложные отношения, поэтому к нему я тоже не могла.
Мы бы погрязли в неловкости.
— Мне через пару дней надо лететь в Барселону, — Кобо после молчания сообщает непривычно спокойно, поясняет настоящим голосом, в котором нет и намёка на игривые нотки. — Начнутся съёмки.
— Я сегодня уеду.
— Оставайся, — он отрицательно поводит головой. — Сегодня сделаю дубликат и предупрежу консьержа, живи сколько надо.
— Меня ждут в Кутна-Горе, — теперь головой отрицательно качаю я.
Ерошу его идеально уложенные волосы, кладу подбородок на чёрную макушку, и за шею я его обнимаю от избытка чувств и признательности излишне сильно.
Крепко, но он не ворчит.
Не видит мою улыбку, которая выходит горькой.
Переходит в насмешливую, когда Кобо заговаривает, обрывает, отстраняясь и заглядывая мне в лицо, лирическую паузу:
— Ma cherie, что, кроме скуки и уныния, тебя может ждать в забытой всеми провинции? — он вопрошает саркастически, выгибает бровь. — Впрочем, не отвечай. У вас это общее, я понял. Глухомань и аборигены — есть новый тренд, раз уж и Кветославу Крайнову, и Агату Мийову туда понесло.
— Агу? Опять в Кутна-Гору? — главное я выцепляю.
Взираю изумлённо, пока Кобо хмыкает, удивляет ещё больше:
— В Либерец. В выходные забегала, молила сделать из патлатого чудовища красавицу. Я, конечно, сделал, что мог… — паузу он выдерживает выразительную, говорит с каждым словом всё более язвительно, и пальцами по моей руке он ведет многообещающе, щекочет, — вот ты, ma cherie, поблагодари гены, что родилась красавицей. Не всем так повезло в этом жестоком мире.
— Кобо… — в его имя ехидство я вкладываю.
Вскидываю иронично брови.
Копирую, стукая по пальцам, невинную мимику лучшего стилиста Праги и одного из лучших Европы, поскольку Аге он про красоту и гены тоже говорил, а до неё кому-то ещё, повторял слово в слово.
Всем ma cherie он мурлычет это.
— Твоя подруга бронировала номер в то время, как я творил красоту, — Кобо демонстративно разводит руками, кривит недовольное лицо, потому что приличия ради от отвешенного комплемента следовало восторженно засиять.
Игра того требует.
Но…
— Кобо, а на какое число она отель бронировала?
— Не помню, — плечами он пожимает небрежно, отпивает, держа изящно и манерно чашку, кофе, который остыть опять успел. — Кажется, на пятое число. Или шестое? Ma cherie, что за вопросы и переполох? Ей не следовало там быть?
Не следовало.
Пятого вечером в Либерец приехали мы, а ночью случился пожар, который не случайность и который вполне мог устроить… Марек, Алехандро или Любош, что в городе по тому или иному поводу все тоже вдруг оказались.
Теперь ещё и Ага.
Тогда, в кафе, пан Герберт видел их всех четверых… могло оказаться, что испугался он Агу? Она выбежала следом за мной, она рассказала мне про профессора Вайнриха, посоветовала. У неё, в конце концов, были запасные ключи от моей квартиры.
И в Либерце она, получается, тоже была.
