— Спасибо. А я тут… завтрак. Каша рисовая. Ты раньше… вроде ешь… Или, если нет, то могу…
Запеканку, творог я тоже купила.
Или омлет.
Или что-то другое, но не овсянку.
Я помню, что Дим её терпеть не может. Пусть помнить это, пожалуй, и не стоит, мне с ним не жить, но… он забавно кривился, как-то по-детски, и вздыхал тоскливо, когда давно и невзаправду нас ей кормила бабичка Никки.
Каша тогда незаметно перекочевала в мою тарелку.
И вспоминать это, пожалуй, не к месту.
— Я ем.
— Хорошо.
Просто отлично.
Особенно если взгляд, что нечитаем и непонятен, он отведёт, перестанет меня буравить им. Иначе палец я себе, как говорит Дарийка, оттяпаю, отрежу вместе сыром или нож в него метну. Попаду, потому что близко, слишком близко, и зря я думала, что стол огромен и монументален, не дотянуться.
Ложь.
С каждой секундой тёмная столешница всё меньше, незаметнее со следующим ударом грохочущего сердца. Сокращается незримо расстояние, и громадная кухня в размерах уменьшается, сжимается до стола, по разные стороны которого мы.
— Как Фанчи?
— Хорошо, — я перевожу дыхание, отвечаю поспешно.
Радуюсь, что вопрос, разрывающий тишину и гляделки, безопасный, а ещё… вот такой.
Дим помнит.
И домработницей, которой и без того слишком много внимания, он Фанчи не называет. Не фыркает презрительно, что я с ней ношусь и трачусь.
— К ней бегает за предсказаниями всё отделение. Она до сих про гадает. На кофе. И картах. И я решила, что ей пока будет лучше остаться под наблюдением врачей, — я рассказываю обстоятельно.
Выкладываю на тарелку сыр.
Зельц.
И не добавляю вслух, что там, в больнице, безопасней, но Дим хмыкает понимающе, а я, вспоминая нашу вчерашнюю встречу, улыбаюсь:
— Она жутко протестовала и требовала домой. Фанчи в гневе страшна. Мы с ней бодались полчаса.
— Но ты её уговорила, — Дим улыбается чуть насмешливо.
Легко.
И я, согласно кивая, повторяю:
— И я её уговорила.
— Каша, Север.
— Что?
— Каша кипит, — он поясняет всё с той же улыбкой, утягивает наверх, пока я чертыхаюсь и поспешно кручусь к плите, Айта.
Переодеваться.
И в душ, судя по волосам, что влажные.
Тёмные.
Хочется провести по ним рукой, запутаться пальцами, но я лишь крепче обхватываю необъятную кружку, грею об неё ладони, смотрю, видя своё отражение, в черноту кофе. Его вызвался варить Дим, оттеснил, шутливо пихнув бедром, меня от плиты. И можно гнать прочь мысль, что утро у нас получается каким-то слишком… домашним.
Уютным.
Парадоксально привычным.
Словно, миллионы раз до и чуть больше после таких вот утр у нас было и будет.
— У меня смена сегодня с шести, — Дим сообщает мимоходом, ерошит макушку Айта, который свою башку, поев, ему на колени пристроил, уставился, словно год не ел, наигрустнейшими влажными глазами, провожая каждую ложку и кусок, — и до пяти. Ты спать ложись, не жди. Или… ты в Прагу?
— У меня двухнедельный загул лично от Любоша. Я… здесь останусь, — я запинаюсь, но договариваю, смотрю на него. — Постараюсь разобрать дальше записи. И надо домом заняться, хотя бы коробки разобрать, что ли. Если… ты не против, конечно.
Моего общества.
Он ведь уехал подальше ото всех, а тут я…
— Не против, — он усмехается, склоняется к Айту, которого за ухом чешет, глядит, повернув голову, на меня. — Забор, где яблони, покосился. Я могу подправить, если… ты не против.
— Не против, — я отзываюсь эхом.
Так и не решаюсь, отставляя пустую кружку, сказать, что мне показалось, почудился пристальный взгляд по дороге до «Ада» и тень привиделась. Я умалчиваю, наблюдая, как он моет посуду, об этом, как и том, что случилось в Эрлангене.
Не рассказываю про железного монстра с глазами-фарами.
Я же могу ошибаться.
Скорей всего, я ошибаюсь.
Меня ведь больше не пытались сбить, напугать или похитить, как предположил Марек, а значит в Эрлангене было просто… совпадение, случайность, которая с историей пана никак не связана и о которой, следовательно, можно забыть.
Как и про сегодня.
Но… выйдя за ворота, я оглядываюсь по сторонам.
— Ты чего?
— Ничего, — я качаю головой, выпихиваю беззаботную улыбку и солнечные очки на макушку пристраиваю. — День сегодня хороший.
— Выходной, — Дим соглашается после паузы.
Недоверчиво.
Перехватывает, подозрительно поглядывая на меня, поводок, на который Айта пришлось уговаривать. Идти после умываться, избавляться от слюней, коими собакен, проявляя любовь искреннюю и большую, закапал, и на полу он меня извалял.
— Экскурсионный, — я поддерживаю бодро, не замечаю, цепляясь за подставленный локоть, косого взгляда, и шаг, подстраиваясь под меня, Дим сбавляет. — Только в Перштейнец экскурсии водят редко. Даже на всевозможных сайтах он почти не упоминается. И фотографий нет.
— Йиржи сказал, там мало чего осталось.
— А мне, что болотно.
— По картам здесь нет болот, — он отзывается… вежливо.
И разговор у нас не складывается.
Не клеится после всего… случившегося, и идти с ним под руку, делая вид, что всё как всегда и обычно, почти невозможно.
Мучительно.
