Я… я сидела внизу, на кухне, коя вместо кабинета нами незаметно использоваться стала. Мы стащили туда книги и словари по латыни, старонемецкому и чешскому, пробовали перевести и так, и сяк. Искали похожие закорючки в уже прочитанных записях, чтобы сличить, понять, какой буквой очередная завитушка быть может.
И отдельно понятые на бумагу мы переносили, восстанавливали слова.
Угадывали.
Предполагали, но, должно быть, неправильно полагали, поскольку выходила… нелепица. И бессчётный тетрадный лист, читая полученную в который раз ерунду, я вчера привычно скомкала, высказала потолку и Айту, что о записях Альжбеты я думаю.
Начала сначала.
Вот только… всё равно получалась бессмыслица.
Набор букв.
Или пара слов, что отыскивались то в одном словаре, то в другом.
Лыко-мочало, начинай сначала, как с досадой говорил Дим. И когда он пробормотал это в первый раз, я не поняла. Повернулась, фыркая и морща от смешной фразы нос, к нему. Выслушала, что это значит, и общий смысл я, пожалуй, уловила, запомнила, чтобы самой русскую поговорку по-русски же старательно выговорить.
Повторить под его смех и исправления ещё.
И обидевшись, чешскую скороговорку про перепелов и крыши я ему в ответ выдала, показала язык, что повторить подобное он не сможет никогда. И за выбившуюся из хвоста прядь волос у лица он меня дёрнул, когда произнести всё же смог.
Рассмеялся.
До тонких лучей морщин у карих глаз, и… и лучше думать об этом, чем о сне, от которого и наяву меня всё ещё знобит, не выходит согреться несмотря на палящее уже по-летнему солнце. Видится перед глазами костёр и жуткая улыбка, но… прочь. Нет больше пепла, ледяного холода и чёрного человека.
Они мне только приснились, были ненастоящими.
Игрой подсознания.
Я слишком много раз за последние дни перечитывала записи последней хозяйки Перштейнца, её кошмары, которые описывала она красочно, вот и…
— Впечатлилась, — я проговариваю вслух.
Ерошу, прогоняя остатки сна, волосы, и ноги к животу подтягиваю, кладу на колено подбородок, чтобы дыхание перевести, успокоиться окончательно. Прислушаться к тишине дома, которая… обманчивая, потому что внизу, пусть и неразборчиво, разговаривают.
Говорит.
Дим.
Который, пока я спала, из бара вернулся, нашёл меня. И в спальню он меня унёс, уложил, расправив кровать, и носки — вязаные, разноцветные, с оленями, что пани Магдой были подаренные — Дим с меня стащил.
Дурак.
Ему же сказали, что руку беречь надо. Не таскать тяжести, а он…
— Мог и разбудить, — я, пытаясь разобрать второй голос и натягивая носки, ворчу.
Сердито.
И не сердито, потому что вот так, не желая будить, кроме него и папы меня никто и никогда не таскал, не заботился столь не по-взрослому, ибо это только детей перекладывают спать в кровать. И… и надо себе напомнить, что спящую Дарийку Дим из гостиной пару раз тоже уносил, а потому ничего-то это не значит.
Нет повода улыбаться.
Но улыбка, затирая остатки кошмара и успокаивая сердце, наружу всё одно рвётся, и по лестнице, расчесывая на ходу волосы, я сбегаю быстро и бесшумно, иду на голоса, которые из кухни доносятся.
И второй голос я наконец узнаю.
Восклицаю радостно, срываясь на бег и катясь по гладкому полу к Диму, за которого, тормозя, хватаюсь, и в ноутбук, кладя подбородок на его плечо, я заглядываю.
Смеюсь.
— Никки!
— Красота моя нордическая! — Никки по ту сторону экрана тоже смеётся, улыбается широко и заразительно, как может только он, и сцепленные на затылке руки в стороны разводит. — Ты прекрасна и в шесть утра по-вашему. Доброе утро, Ветусь.
— Dobre rano! Ты безбожно мне льстишь, Никки.
— Я говорю чистую правду, Ветка, — он подмигивает лукаво. — Время идёт, а красота нордическая не меняется. И всё также влипает в неприятности.
— Они меня сами находят.
— Я охотно в это верю, — Никки отзывается весело, и ехидство, обещая подвох, в чарующем голосе прорезается. — Такую красоту преступление не находить, да, Дим?
— Несомненно, — Дим хмыкает скептически.
Отрезвляюще.
И первый восторг от встречи пропадает, а я замечаю открытый на пропущенной паном Гербертом записи дневник Альжбеты, пометки карандашом и исписанные листы бумаги, какие-то расчёты. Цифры, сигмы, ипсилоны… математика.
Та, что когда-то изучалась.
Решалась вместо меня Любошем, ибо дальше квадратных уравнений я не ушла, увязла на функциях, пределах и опять же буквах, которые в алгебре вдруг откуда-то взялись. И с пани Властой, что настаивала на всестороннем образовании, я была в корне не согласна. Не понимала, где оно пригодиться может.
— Вы чего тут… делаете? Дим?
— Непереведённые тексты, — он отвечает, поясняет отрешенно, непонятным сухим тоном, что царапает, и руки с его плеч я убираю, выпрямляюсь, чтобы тут же отступить, вернуть положенную дистанцию. — Я подумал, что Альжбета могла их зашифровать.
— Она интересовалась науками точными, — я отзываюсь рассеяно.
И ещё шаг делаю.
Не понимаю, откуда тон подобный взялся, было же всё… хорошо.
Восемь дней.
