— Тебе виднее, кто он, Север, — Дим усмехается, отталкивается, чтобы ко мне подойти, выговорить спокойным тоном, от которого… больно. — Цветы в гостиной. Красивые, так что сказать спасибо не забудь.
— Я…
Я осекаюсь, потому что Алехандро снова звонит.
А Дим кивает на стол.
— Давай не сейчас, Север. Есть мысль…
Которую проверить он хочет.
Я же ему мешаю, поэтому пойти мне лучше в гостиную, к шикарному букету роз, который на пристенном столике стоит, благоухает удушливо. И проветрить комнату от запаха роз мне впервые хочется, тянет неудержимо, поэтому все окна я распахиваю.
Сбегаю на террасу.
Прохожусь, перезванивая Алехандро и ведя светскую беседу, по ещё непрогретым солнцем доскам, а после опускаю руку с телефоном. Сажусь на верхнюю ступень, дабы рядом с Айтом, который за мной следом вышел, пристроиться, обхватить его за могучую шею.
Пожаловаться, утыкаясь носом в шерсть.
— Твой хозяин идиот. Умный, но идиот. Или я идиотка. Тож… умная. Я его не понимаю, Айт. Будто это не дневник на разных языках написан, а мы говорим.
Впрочем, говорим.
У него русский, у меня чешский.
И может поэтому общий язык у нас отыскать не получается, не выходит поговорить так, чтобы всё высказать, спросить и ответить.
Честно.
Как Никки, знающий больше всех, в своё время с умным видом советовал. Орал на меня матом, а после с асфальта насильно поднимал, обнимал, вздыхая, и водки в кофе жахнул столько, что я боялась, что на рейс до Праги меня не пустят.
Развернут за нетрезвый вид.
— Только, знаешь, это советовать легко, Айт, — я, заглядывая в карие глаза и наглаживая тяжёлую башку, кою на колени мне уместили, говорю задумчиво.
Вижу перед глазами далёкое майское утро, что тоже было ослепительно солнечным, свежим, как сегодня, и трасса в полседьмого была ещё полупуста.
Только большегрузы.
Что мимо нас, обдавая ветром и свистом, проносились, мы же стояли на обочине. И, прижавшись спиной к колесу, я безобразно выла, захлебывалась такими редкими слезами. Глупыми слезами, потому что… я сама всё сделала.
— Поговорить же… сложно.
Невозможно.
Невообразимо начать, особенно после всего, что было. После невесты-Снегурочки, перед которой виноватым себя считает не только он. Я тоже и даже больше, а поэтому всей моей богатой фантазии недостанет, чтоб этот честный разговор представить.
Он запоздал на годы.
И заводить сейчас его не следует, не бегают ведь за трамваями и прошлое не догоняют. И про Алехандро ничего говорить не стоит, не объяснять, словно оправдываясь, про друга и чёртовы цветы, но я объясняю, расставляю все точки про внука дона Диего над «i».
Говорю в пустоту.
Когда уже ближе к вечеру Дим из дома выходит, садится рядом на ступеньки террасы, на которую вернуться я успела, вытянула ноги и рабочие перчатки стянула. Побелила по совету пани Гавелковой яблони в саду, и выданные ею цветы, под её же руководством, за длинный день высадила.
Разбила, непонятно зачем, клумбу.
Пока над шифрами своими заумными некоторые сидели, курили, и сизый дым, причудливо клубясь, в воздухе повисал.
— Он мне не нравится.
— Ты не обязана рассказывать, — Дим отзывается учтиво, бесстрастно. — Твоя личная жизнь, Север…
— Я помню, тебя не касается, — я, поворачивая к нему голову, усмехаюсь.
А он соглашается:
— Да.
— Я не крутила с ним роман и при этом у собора…
…с тобой целовалась.
Я не договариваю это, не могу, только вот и не надо, и так понятно.
— Это был тот Алехандро, которого видел наш пан? — Дим спрашивает негромко.
И не сразу.
После того, как себя в его глазах я рассмотреть детально успеваю.
— Да.
— Он опять дарит тебе розы.
— А я опять думаю, что не люблю их.
— Да, они не лилии.
— Совсем не лилии, — я подтверждаю.
Не могу отвести взгляда, пусть и следует.
Надо, потому что… тянет.
Примагничивает.
— Виженера.
— Что?
— Я взломал, Север. Это был шифр Виженера, — он произносит совсем близко, шёпотом, от которого думать и вникать в слова получается далеко не сразу. — Пришлось, правда, вычислить индекс совпадения, взаимный индекс, найти длину ключа и сам ключ…
— Ключ?
— Виженер имеет ключ, который по количеству знаков, чаще всего повторяясь, должен совпасть с шифруемым текстом, — Дим поясняет, убирает, протягивая руку, выбившуюся из закрученных в пучок волос мою прядь. — Хотя, когда жила Альжбета, этот шифр ещё так не назывался. Думаю, она вычитала о нём у Альберти. Шифр, достойный королей…
— Ты её недооценил, да?
— Пожалуй, — он улыбается, поднимается, чтобы руку мне протянуть. — Для шестнадцатого века это в самом деле был лучший шифр. Не знаю, сколько мы будем переводить все записи, но первую я прочитал. Перевод весьма кривой, думаю, но суть уловить можно.
— И что там?
— Тайник в башне отца.
[1] Ciphertext-only attack (англ.) — атака (попытка взломать шифр), когда известен лишь зашифрованный текст.
