Сегодня бывала у Маргариты. Я ей поведала о Вене и последней моде при дворе, она — о последних новостях и предложении пана Томмина из Плюмина, что, согласно порядку, было сделано чрез отца. Пан Томмин, по её словам, партия выгодная: дворянский титул и герб были жалованы ещё его прадеду, что уважаемым и богатым кверком[4] являлся, но стоит ли соглашаться сразу, когда есть куда более родовитые и богатые? К единому мнению, как таковому, мы не пришли, чуть не довели дело до наиглупейшей ссоры, которая не состоялась исключительно из-за вхождения в комнату пана Богуслава, что заглянул поглядеть на «венскую красавицу» и выразить отеческую радость от моего прибытия, заодно он расспросил о делах при императорском дворе, а также турках. Он пребывает в уверенности, что случившаяся поболее тридцати лет назад осада Вены турками может произойти вновь. Я его заверила, что, повторись подобное, Священная Римская империя с честью одержит победу и не сдаст свою столицу. И после шутливых слов моих, мы с Маргаритой не смогли удержать смех, на который её отец ничуть не оскорбился, как то могло быть. Пан Богуслав все так же добродушен, радушен и широк в кости — вот уж кто за прошедшие года никоим образом не переменился. Он и поныне отдает предпочтение плундрам[5] серизового оттенка и беретам минимум с пятью перьями!
Август 7-го числа
Доставили заказанную еще в Вене горгеру[6], она подчеркивает длину шеи и белизну кожи. Катаржина, получив много новых знаний от общения с англичанками при дворе, предлагает подкрасить ее шафраном для золотистого оттенка, дабы моде последней было сообразно. Надо подумать. Матушка, зайдя в это время в покои и отослав Катаржину, завела разговор о выгодных партиях и мужьях. Я прекрасно знаю, что мой главный и единственный долг — заиметь мужа из знатного и богатого рода, в этом состоит предназначение любой женщины из рода Рудгардов и любого рода вообще. Не имеет значения кому отдано сердце.
Август 12-го числа
Первый раз со дня моего приезда мне явился дурной сон, он возвратился. Господь не услышал мои молитвы и просьбы избавить меня от приходящего из ночи в ночь ужаса. Мне мнилось, что здесь, дома, это прекратится, но вот вновь грохочет предательское сердце и леденеют руки, а я бужу Катаржину своим криком и просыпаюсь мокрой от пота и в прилипшей к телу рубахе в окружении сбитых простыней. Впрочем, пусть будет так, чем быть в том сне. Остается только радоваться тому, что более никто не услышал и не донес матушке. Мне не хочется говорить об этом даже ей, как и Катаржине. Я уповаю, что не темное предзнаменование есть сон, в котором я, простоволосая и босая, ночь за ночью бреду по стылым и припорошенным пеплом, будто бы снегом, камням мостовой, иду туда, где меня ждет горящий огнем праведным костер и чёрный человек, что читает молитвы под усиливающийся с каждым его словом колокольный набат.
Август 17-го числа
Сегодня выезжали в город. Я встретила Адама, он ныне обучается в Пражском университете, клятвенно и жарко обещался мне получить степень бакалавра истории, а затем и профессора. Так радостно и приятно встретить приятеля детских лет! На душе, вытеснив мрачность и тревожность от дурных снов, поселилось чувство тепла и предстоящего какого-то чуда, вернулось ощущение легкости!
Адам уверил, что годы, проведенные в Вене, пошли мне на пользу, я расцвела и стала писаной красавицей. «За руку и сердце таковой прекрасной дамы я сто тысяч раз был бы готов сразиться на турнире и пронзить копьями всех соперников, если бы мог надеться, что после дама пронзит хотя бы единым своим взглядом меня».
Адам — мастер словесности и красивых и приятных для дам речей. Далее он прочитал мне собственные стихи в духе Овидия, я же долго смеялась. Адам оскорблен, но стоит признать: у Овидия было куда больше таланта. И последнее: он сказал, что в Пражском университете строится обсерватория, как бы мне хотелось там побывать!
Конечно и конечно, я понимаю прекрасно, что удел женщины — дом и семья, а единственные науки — это те, что сильно не обременяют голову ненужными сведеньями, которые, как известно, женщине лишь во вред. Но что делать: если отец потратил многие силы, дабы я получила всестороннее и прекрасное образование, кое за время пребывания в столице, стало лишь лучше? Как быть: если меня пленила астрономия и особенно (просто ужасно!) арифметика? Меня все так же интересуют труды Евклида и Диофанта Александрийского в оригинале, меня восхищает открытие дель Ферро, решившего задачу, что была непосильна античным мужам. Меня, как и Кардано, преследуют мысли о возможности решить и постигнуть непостижимое и нерешенное прежде!
