Скрипит тихо дверью.
И глаза она трёт сонно, хлопает ресницами, машет рукой перед сморщенным носом, потому что да, дышать в ванной теперь невозможно и удивительно, что пожарная сигнализация до сих пор не сработала и что соседи не прибежали.
— Не спится, — я цежу недовольно.
Наблюдаю, как вместо того, чтобы уйти обратно спать, Север заходит, усаживается рядом, вытягивает ноги, кои даже в свободных спортивных штанах неимоверно длинными кажутся.
Шла бы она спать, а.
— Мне тоже, — она зевает.
Не просыпается, видимо, до конца, потому что голову свою мне на плечо кладет, устраивается удобней.
И… отпускает.
Отступает память в свои тёмные закрома, блекнут воспоминания, и эфемерный запах слишком сладких духов Анны истончается, не выдерживает конкуренции с Севером.
Её запах куда лучше.
И ещё куда реальней, ближе.
— Голова прошла? — я спрашиваю, потому что спросить надо.
И потому что сидеть вот так, в тишине и близко, нельзя.
Абсолютно точно нельзя.
— Угу.
— Север…
— М-м-м? — она тянет.
Чешется носом о моё плечо, и за руку меня обхватывает, располагается, судя по всему, спать дальше и здесь.
И лучше, наверное, промолчать, не задавать следующий вопрос, ведь давно уже не важно.
Или важно?
Раз я всё ж спрашиваю:
— А Анна летом звонила?
Пусть не приезжала, не ночевала, как они в больнице, но хотя бы… звонила?
— Звонила, приехать не могла, но очень переживала, — Север, открывая позеленевшие глаза и поднимая голову, отвечает после ёмкой внушительной паузы недовольно, демонстрирует тонну презрения и голосом, и взглядом.
Тянется, перегибаясь через меня, за папиросой и зажигалкой, которой под моим взглядом умудряется щелкнуть тоже презрительно, затягивается независимо, чтобы тут же закашляться и скривиться.
И произносит она обиженно:
— Гадость какая…
— Редкая, поэтому ты не куришь, — я соглашаюсь, отбираю у неё папиросу, говорю назидательно, чтобы самому же затянуться, — вредно.
— Оно и видно, — Север фыркает.
Глядит.
Глазами ведьмы, от которой внутри всё сжимается и переворачивается. Шумит в голове, грохочет сердце. И я готов биться об заклад, что вот такими глазами в Средневековье и привораживали, пропадали в них навсегда, сгорали, сжигая, сами. Не имели возможности дотронуться до ведьмы, до Север, которую дёрнуть бы на себя.
Поцеловать.
Раздеть.
И надо что-то делать, пока не глупости в такой ставшей тесной ванной начали делаться, поэтому я напоминаю, выдаю себя севшим голосом:
— Ты записи хотела посмотреть.
— Да.
Север моргает.
Пропадает наваждение, от которого я почти задохнулся и до неё дотянулся, сошел с ума, потому что это Север и с ней только так.
Так, как нельзя.
— Сказки слушать будешь? — она спрашивает тихо.
И про сказки таким голосом не спрашивают. Надо отказаться и уйти, пусть читает сама и одна, но… эта длинная ночь уже неправильная.
А ещё уютная.
Всё ж только так и правильная, когда вместе и на полу ванной, когда сидеть и говорить, когда курить и смотреть на Север, что без улыбок серьёзная, сонная и настоящая.
— Буду.
— Хорошо, — она кивает.
Достает едва заметно дрожащими пальцами первые страницы, пристраивает голову мне на колени, и папиросе, которой можно занять руку и не запустить её в волосы Север, я молча радуюсь.
Вслушиваюсь в негромкий голос.
В сказки, что совсем не сказки.
Лето 1564.
Гора Кутна, Чешское королевство.
Записи Альжбеты из рода Рудгардов
Июль 28-го числа
