Звон траурных колоколов, пусть и минуло уже как три дня с кончины Его Величества Фердинанда, всё ещё звучит отголоском в моей голове, он соперничает со скрипом и лязганьем цепей кареты, что день за днём неумолимо приближает меня к милому и так давно покинутому дому. Мне сложно представить из стершихся за эти пять лет воспоминаний и писем, посланных дорогой матушкой, каким стал Лайош. Всё так же ли он ловит птиц да взбирается на развесистый дуб за конюшнями? Взывает ли и поныне к небесам пан Вацлав, наш старый учитель риторики и латыни, о несносном мальчишке, что оказался ещё более дурным, чем его сестра? А матушка… сколько ещё морщин испещрило её лицо? Какими завидными невестами выросли дочери моей молочной матери Инеш? Мне помнится, как мы играли когда-то вместе и ловили ящериц у лесного ручья. Так невероятно, так невозможно было бы поверить тогда, что минует каких-то пара лет и меня отошлют в Вену, что Максимилиан выкажет своё расположение к одной из фрейлин Ее Высочества, что город, кажущийся надеждой на лучшее многим, мне придется покидать под покровом глухой и тёмной ночи, почти бежать, слушая, как бьют набат и где-то продолжают на разные голоса выкрикивать: «Король умер, да здравствует король!». Какой ужасной издевкой звучали эти выкрики! Как холодело и холодеет поныне сердце от мысли, что больше нет Его Величества Фердинанда, который так великодушен и доброжелателен был ко мне при наших встречах. Катаржина, помогая накануне освободиться от дорожного платья, шепнула, что погребальная церемония пройдет в Праге, в Соборе Святого Вита, где и найдет свое последнее пристанище Его Величество.
P.S. Сменили лошадей, посему можно более не задерживаться на очередном постоялом дворе и продолжить наш не самый легкий путь.
Июль 31-го числа
Мой родной, дорогой моему сердцу милый, милый Перштейнец! Как помнятся твои головокружительные каменные лестницы, по коим запрещалось сбегать столь стремительно, как не забыты твои парадные громадные залы и арочные своды, как высоки твои башни, глядя на которые, я понимаю и осознаю окончательно, что я дома, дома, дома. О, как было сложно, увидев после очередного поворота далекие стены твои, не пересесть на лошадь самой иль не помчаться, подобрав расшитый златым узором, а от того тяжелый подол платья, вперед кареты к так неспешно приближающейся сторожевой башне! Как мучительна была последняя миля, как томительно медленно делали обороты колеса кареты, как нестерпимо мне было дождаться встречи!
Ах, сколь взволнованной, пораженной, а после радостной была моя дорогая матушка, сотню вопросов я услышала за первые мгновения встречи от нее. Повзрослел мой любимый младший братец Лайош, засыпал вопросами о Вене и рыцарских турнирах. С каким восторгом в глазах он вопрошал про эти уже уходящие в историю сражения!
Только увидев моих родных и самых ближних, мне удалось постигнуть всю ту силу, с которой я соскучилась по ним и дому! Мне было столь радостно от взгляда на их забытые и в то же время такие узнаваемые лица, что не хватит слов всех известных мне языков для описания нахлынувших чувств. Мне хотелось и плакать, и смеяться одновременно, и кружиться, как детстве, и хохотать громко, запрокинув голову к голубым небесам, что в Хофбурге[2], конечно, было делать непозволительно, но так правильно и свободно это было здесь, во внутреннем дворе Перштейнца, в кругу обступивших меня домочадцев и слуг, кои — как уже сейчас, поздним вечером, готовя мою постель, сообщила Катаржина — тоже были искренне рады приветствовать прибывшую молодую панну. Впрочем, даже без её слов всеобщая радость и веселье витали в воздухе, были самим воздухом, что показался мне чистым и сладким, пропитанным червенецким[3] обжигающим солнцем и свежей скошенной травой.
Быть может, именно от этого звенящего счастьем воздуха, коим дышалось так легко и до закружившейся головы, я впервые за последние месяцы и смогла вздохнуть полной грудью, почувствовать себя по-настоящему свободной и счастливой?
P.S. В суматохе приезда мой город был совсем позабыт! Катаржина — именно в этот момент, пока я вывожу сии строки — уже размахивает гасильником, и, конечно, она против моих брожений по замку под покровом безлунной ночи! Что ж… я, как разумная молодая панна, откладываю брожение по замку до утра.
Август 1-го числа
