Свояк Петр Заструхин всякий раз в удивлении поднимает брови, дивится небывалому случаю, молчит. Он знает, что на Тараске орудует хорошо организованная банда, промышляющая на грабежах обозников. Это они всегда оставляют пустые кошельки у проезжающих да «метки» на лицах несговорчивых мужиков. Петр догадывается, что налетами и разбоем занимается кто-то из своих, деревенских. Может, это соседи или «старатели легкой наживы» из ближайших деревень. Только как доказать разбой? За руку не поймал. Да и ловить никто не будет. Бандиты — народ отчаянный. За понюшку табаку голову топором враз отрубить могут и фамилию не спросят. Здесь силы большие нужны: полиция, казаки или армия. А что простой крестьянин сделать сможет?
Наталья с Ивана глаз не спускает: гордится мужем! Она то и дело пускает слезу, ласково обнимает Ивана за широкие плечи, нежно шепчет на ухо милые слова:
— Ах, Ваня! Какой же ты у меня храбрый, бандитов не испугался!
Иван улыбается Наталье в ответ, клонит голову от губ жены:
— Да что там… пустое.
Однако по его лицу видно, что он сам претерпел большое потрясение: хорошо, что все так обошлось!
В доме свояка Петра накрыт длинный стол. За столом большая компания. Кажется, что на огонек собралось полдеревни. Многим хочется услышать про калач. Мужики хвалят смельчака, пожимают Ивану руку, каждый желает выпить с ним по стопке крепкого самогона.
Захмелели наши путники. Не столько от угощения, как от славы. Взял Гришка в руки гармонь, растянул меха:
— Знай наших! Мы мужики — таежники! Золото горстями отмеряем! На медведя с рогатиной ходим! Что нам какие-то супостаты?
Заиграл Гришка плясовую. Да так, что стекла на окнах зазвенели. Вскочил народ из-за стола, круг образовался. Мужики перед женщинами ногами отбивают, гусями вприсядку ходят. Женщины ответно вокруг себя веретешками крутятся, со всех сторон стать показывают. Среди всех заметил Гришка одну молодку лет двадцати пяти: стройная, как осина на отвале! Румяная, как заря на восходе солнца! Напряженная, как талина на ветру! Платье новое, сафьяновое, игривую фигуру обтягивает. В ушах сережки кольцами, как у цыганки. На каждом пальце по перстню золотому. Молодуха подле Гришки ногами топотит, каблучками из пола щепу выколачивает. Рысьими глазами на музыканта стреляет. Невзначай гармониста раскинутым платком по лицу касается.
Закипела кровь у Гришки. Загляделся гармонист на молодуху. Эх, кабы не Мария, утопил красавицу в своих объятиях. Скрипя зубами, еще больше своей лакированной «Вятке» жару поддал. От песни на частушки без границ перекидывается. Пальцы по костяным клавишам мелькают, да меха радугой разворачиваются. А Мария неглупая женщина. Она видит, как между молодухой и мужем невидимая нить образуется. Вскипела жена ревностью, решила отомстить сопернице, но вида не подала.
В перерыве между пляской свояк Петр подсел к Гришке, спросил:
— Ты где гармошку приобрел?
— В городе сегодня у одного парня сторговал. А что?
— Да вроде как инструмент знакомый. Мужик один ночевать останавливался. В Минусинск на рынок ехал. Обещал назад быть через три дня, но так и не возвернулся. Два года с той поры прошло, а я его так и не видел. Может, обиделся на меня, днем проехал. Или еще какие причины…
Вот уже ночь на дворе, гости стали расходиться. Хмельной Гришка глаз с молодухи не сводит. Та — будто зазывает за собой. Лукаво подмигнула Гришке и за дверь, в сени, а там — в чулан. Гришка не стал долго задерживаться, отстранил гармошку, залпом выпил полкружки самогона, поискал глазами Марию, не нашел. Все как на руку! Встал, покачиваясь, медленно пошел на выход, вроде как на двор. А сам в сенях в боковую дверь, в чулан нырнул. Девка его уже там ждет! В темноте бросилась ему на шею, утопила в поцелуях. Не дает ничего сказать и сама ничего не говорит. Медовыми губами рот Гришке закрыла. Нет сил оторваться от головокружительной медуницы. Эх, прости, дорогая Мария…
Закричал первый петух. В пригоне захрустели овсом лошади. Где-то далеко, на выселках, забрехала собака. Ей вторила другая, третья. Сколько прошло времени, пока дворовые псы в деревне сделали перекличку, Гришка не знает. Не может он оторваться от горячего женского тела. А силы так и не убывают.
Посветлело в темном чулане. Не потому, что рассвет подступает, а от сияющего лица довольной девицы. Отстранился Григорий от женщины: пора собираться! Не дай бог, жена Мария в чулан войдет. Приподнял Гришка голову, посмотрел в черные глаза… Да так и грохнулся из-под теплого тулупа с сундука на пол.
— Не ушибся, дорогой? — со смехом спросила женушка, а когда увидела, что с мужем все в порядке, хитро прищурила глава. — Что с тобой, Гришенька? На себя не похож. Давно у нас с тобой такого не было!
Гришка глазами моргает, ничего понять не может. Торопился к молодухе, а ночь провел со своей женой на метровом сундуке. И места хватило, и мороз нипочем! И откуда силы брались? Чтобы хоть как-то сгладить конфуз, Гришка вскочил, стал быстро одеваться:
— Некогда нам… В дорогу пора!
Мария, насмехаясь, мужу не перечит:
— Правда, Гришенька, пора! Сколько можно…
