Все технари, все наземные высыпают, когда мы садимся и рулим. Дежурный глаз не поднимет. «Джип» эскадрильи уже рядом. Майор Макпартлин начальнически напыжился, готов дать выволочку.
Мне ясно, что они все думают. Мы, мол, струхнули: прижало, круто прижало, вот и подались домой.
Никто из экипажа друг на друга не взглянул, пока вытаскивали наши причиндалы. Никто шуму не поднимает. Солнце муторно светит в дымке.
— Вам бы туда не добраться. — Это дежурный, осмотрев моторы, подходит к нам. — Номер один свое отработал.
Экипажу от этого полегчало малость, и в грузовике на обратном пути пошли понемногу разговоры.
— Как-то оно для нас непривычно — в такое время дня здесь оказаться, — замечает Кроун.
— Ну почему нам дали эту клячу?! — рассуждает Шарп. — Я ведь думал, нам достанется другой самолет, тот наш, новенький.
— Достанется после сегодняшнего, — говорит Сэм. — Я этим друзьям готов сказать пару слов. — Да, ему предстоит обо всем, что было, доложить в штабе.
Я утомился, будто сработали мы вылет, как намечалось.
Отстранены
Старички да и только. Белый свет не мил. Гляну в зеркало — там не лицо, а маска угрюмо пялится на меня. Глаза горят. Белки исчерчены красным, зрачки расширены. Все мы такие.
— Пускай отстранят, — произносит Сэм. — Эдак нас укокают.
Двенадцать суток мы в дежурной группе. Сначала четыре дня просидели без дела, восемь дней подряд вылеты.
У Гранта лицо вообще худое, а тут стало почти прозрачное. К Бэрду не подойди. Все они потеряли сон.
Я сон не потерял. Или это просто подвид смерти. Вытянусь на койке, и все мышцы, чувствую, напрочь выключаются. Радости от этого, чуть. Мышцы дряблы и безжизненны. А следом начинают помалу отмирать кончики нервов, пока не явится Порада будить нас:
—Завтрак в два. Инструктаж в три.
Он всегда молодцом. Спокоен, бодр, настойчив.
Лежишь вот так, и яркий свет вонзается прямо в мозг.
Сегодня куда-то в рейх. Куда-то в ту проклятую страну. Был фильм «Умираю на каждом рассвете», подходящее название.
Оделся, вышел в ночь; уже легче. Стою себе на месте, поглядываю на звезды и прошу госпожу Удачу вернуть меня нынче в благополучии. Просто зову ее. Просто надеюсь, что лишний денек побудет со мной. Всего денек.
День за днем прошли мы это. И вот Сэма отстраняют от полетов.
— Я им, сукиным сынам, все сказал, — сообщает он. — Сказал, что угробить нас хотят.
— А они что?
— Говорят: экипажей не хватает.
Это правда. За день до нашего приезда два потеряли. В первый наш вылет Ля Француза сбили и того, что хохотал.
— Все равно на нас не налетаются, — смеется Сэм. — Я больной. Сказал врачу, что нервы у меня дыбом. Сказал, что «фокке-вульфы» снятся. Сказал, как просыпаюсь каждую ночь — по койке бьют зенитки.
Все это он не выдумал.
Однажды ночью Сэм вскочил и, сорвав щит с окна, завопил:
— Не пропускайте сюда канадцев, ради Христа, не пускайте сюда!
Другой раз он сел на постели среди ночи с криком:
— Уводи! — Три раза прокричал и повалился на койку вроде как с плачем.
Надо думать, мы разбились. Я не сумел увести самолет.
Мне ничего не снится. Я выключаюсь на все сто.
Утомление — это болезнь. Сначала она поражает мозг, проникает по нервам в руки и ноги, в мышцы лица. И уж сделать малейшее движение становится невыносимым испытанием.
На земле мы с Сэмом прелестно уживаемся. Но в воздухе я его ненавижу. Не могу вести самолет по его вкусу. Он не может по моему вкусу. Я ничего не говорю, лишь обругиваю его в свою кислородную маску. А что скажешь? Он пилотяга лучше.
Раз, когда я нарушил строй и он тут же схватил штурвал и выжал вперед, я сказал:
— Слушай, Сэм, у меня единственный способ выучиться: сидеть и вести эту штуковину.
Шли мы тогда над Англией. О вражеских истребителях ни слуху.
— На тебе жизнь девяти товарищей, — заорал он. — Время у тебя будет. Берись и веди штуковину, — и передал мне управление.
Я был готов убить его — из пулемета, или топором, или ножом, что под руку попадется.
А на земле все по-другому.
— Подлец я был сегодня, — сказал он мне тогда. — Не знаю, что со мной творится.
Я смолчал, он ведь прав, в самолете еще девятеро, и я могу всех загубить в любой день и час. Но от усталости не могу задержаться мыслью на этом. Надо потом выбрать момент, обдумать по новой.
Пожалуй, мы все дружно разбились бы, если б Сэм сам не сказал, чтоб его отстранили от полетов. Доктор Догерти лишь одним глазком глянул и решил:
— Три дня сидеть на земле. Никаких пробных полетов, ничегошеньки, сплошной постельный режим.
— Доктор у нас молодчага, — говорит Сэм.
— Лучше всех среди здешней братии, — в полный голос произносит Бэрд. — Самый лучший. — Бэрд пьян, криклив, несносен.
— Давайте-ка все по койкам, — выкладывает Сэм. — Завтра поедем гулять в увольнение.
Лондон
До того я не в себе, когда садимся в поезд, что первую половину дороги до Лондона и в окно-то не гляжу, только тут соображаю, сколько пропустил. А за окном все та же заботливо прибранная зеленая Англия.
Вспоминается, в какие города прибывал я поездом. Денвер, Бойсе, Филадельфия — вот уж велика.
Выходим на вокзале Кингс-Кросс, берем такси до Пиккадилли.
