— Кто же в ней?
— Говорят, Мэк, как там его дальше...
— Мэк?!.
После захожу к парню, который ходил в тот вылет. Значит, зенитки на самом берегу. Мэк — единственный, кого сбили в тот день на всю 8-ю армию ВВС. Один на тысячу.
Прямо странности, когда друга собьют. Все идет как шло. Ждешь, что вернется из отпуска, вот-вот появится в тихую минутку. После проснешься ночью, потому как заспорил с ним во сне. Идешь в столовку — займешь для него место, пока не сообразишь. Прохватывает медленно, и становится внутри грустно и мерзостно. Почему он? Вообще — зачем?
Собрался я было написать его матери. Даже начал письмо. Да сказать нечего. Что скажешь матери своего друга? Она отлично знает, что и как и какой он. Люди в большинстве не очень-то меняются, покинув родной дом. Что было, то останется, идет оно от матери и отца, от родни, братьев и сестер, от соседских мальчишек.
Можно написать ей: Мэк был мне самым лучшим другом. Но кто я ей... Пустое имя. Можно рассказать ей: с ним я готов был в любую секунду разговориться и всякий раз что-то для себя извлечь.
Те, кто видел, как их сбили, считают: прямое попадание. Самолет шатнуло под кромку облачности. Двое-трое из экипажа окажутся в концлагере. Мэк, возможно, пробирается теперь из Франции, завтра вдруг да возвратится.
Ему есть зачем возвращаться. Он с блеском поступил в Гарвард на юридический. Желал участвовать в управлении страной. Глядишь, выбился бы в сенаторы. Ума ему не занимать. Что он скажет, все по делу и со смыслом.
И пилот настоящий. Умеет прилипнуть в строю и так держать целый день. Из себя не выйдет, метаться не станет туда-сюда. Насквозь изучил и моторы, и управление, и посадочное оборудование, и гидравлику, и электрику. Мог завести автопилот в точности по предписаниям фирмы.
Удачи вот только не было.
— Своих сержантов я ставлю против любого экипажа во всей армии, — сказал он как-то. — Офицеры у меня не выше среднего, но сержанты — самые лучшие.
Удачи вот только не было им.
Он мог заговорить любую девчонку до полного восторга. Завел он себе подружку, когда мы были в Гранд-Айленде, так она души в нем не чаяла.
Может, все дело в глазах. Светло-карие, будто пронзают, если он неравнодушен. Не назовешь его писаным красавцем, но, заглянув ему в глаза, многие женщины считали его таковым.
Мэк был вечно в непокое. Не застывал на существующем. Сомневался, что все само хоть чуть повернет к лучшему. Бестолочь выводила его из себя. Ему хотелось дела. Хотелось взяться и добиваться перемен.
— Проклятая война, — не раз говорил он. — Она меня сильно отбросила назад. Я бы уже до середины одолел юридический.
Ему и не надо-то было на фронт. Будучи офицером тактической авиации в Санта-Ане, сидел бы себе там всю войну.
— Велика ли цена мне после, если сам на себе не узнаю, — объяснял он. — Что поймешь в войне, разглядывая ее с пляжа или с танц-веранды.
В итоге я бросил писать его матери, на листке остается лишь мой адрес, в верхнем углу. Ничего ей не расскажешь.
Он из тех парней, на кого мир мог бы положиться после войны. Ума Мэку не занимать, и было желание приложить ум к делу, промедление томило. Пожалуй, Мэк вырос бы в крупного деятеля. Да что говорить...
Самолет, на котором угробился Мэк, официально уже считался нашим. Мы сделали на нем три вылета, прозвали его «Строгий папа».
Планировалось, что, пока мы в Лондоне, эти слова напишут на самолете и пририсуют девицу без всякой одежонки. Одна подружка в Штатах сделала для нас несколько набросков, и я отдал их художнику в управлении группы.
— Изображу, — снизошел он. — Времени нет у меня, но это я сделаю.
На художника спрос велик.
«Строгий папа» — кличка Сэма. На тренировках все мы его так звали за образцовый пилотаж.
Я-то «крепость» эту хотел прозвать «Сучка-дрючка» или «Подлунная Нэнси», а моя мать просила, чтоб назвали самолет «Колорадские собратья», поскольку мы учились в Колорадском колледже.
Хотели «крепость» назвать в честь двоюродной сестры Сэма — Мэри-Элен. Она как-то заезжала из Омахи к нам на вечерок в Гранд-Айленд, хороша собой — на целом свете поискать.
— Надо в ее честь, — заявил Росс.
— Надо увеличить ее фотографию и приклеить к борту, — предложил Кроун.
— Этак ты будешь вечно вываливаться из срединного окошка, — отметил Шарп.
— «Строгий папа», — размышлял Росс, — дрянь, а не название. Что оно означает?
Какая важность, что значит. «Строгий папа» быстро отжил свое.
В тот день когда я вернулся из Лондона, чуть не все оказались на задании. Вылетели под вечер и до ночи не возвращались. Отправился их поджидать. У нас над летным полем система прожекторов, чтоб помогать точно садиться. Положено их три, но один упорно не светит, другие два служат кое-как. По очереди берут роздых. В конце концов оба включаются вместе, скрещивают лучи над землей, выглядит это изящно и очаровательно.
На велосипеде подъезжаю к южному прожектору посудачить с солдатом, который им управляет.
— Силы-то поболе двух мильонов свечей, — говорит он. — Светит адски, а?
— Адски, — соглашаюсь.
