– Ну, мальчик мой, ну перестань! – сказала мама. – Что тебе Холмогоры? Ничего там нет особенного…
– Неправда!
– Зачем ты так говоришь маме. Мама всегда говорит правду… и ведь ты же не навеки остаешься, дурачок мой маленький, ну довольно же… Поживешь здесь зиму, поправишься, а весной или, может быть, летом папа за тобой приедет или я приеду, и заберем тебя – как только поправишься, сразу заберем, – и все опять будем вместе. Подумай, разве мы можем надолго тебя бросить?
Да, а если он до лета не поправится? Да, а легкое ли дело – прожить зиму? Зима – это так длинно, так бесконечно… И как же перенести, что они уедут, а он нет? Будут жить без него, далеко, и им все равно, все равно! И поедут на поезде, и он бы поехал на поезде, – а его не берут! Все вместе было – ужасная обида и страданье. Но он умел высказать свое страданье только самыми простыми словами:
– Я хочу в Холмогоры! Я хочу в Холмогоры!
– Дай, пожалуйста, воды, Митя, – сказала мама. – Выпей водички, Сереженька. Как можно так распускаться. Сколько бы ты ни кричал, это не имеет никакого смысла. Раз доктор сказал – нельзя, значит – нельзя. Ну успокойся, ну ты же умный мальчик, ну успокойся… Сереженька, я ведь сколько раз уезжала от тебя, когда училась, ты уже забыл? Уезжала и приезжала опять, правда же? И ты прекрасно жил без меня. И никогда не плакал, когда я уезжала. Потому что тебе и без меня было хорошо. Вспомни-ка. Почему же ты теперь устроил такую истерику? Разве ты не можешь, для своей же пользы, немного побыть без нас?
Как ей объяснить? Тогда было другое. Он был маленький и глупый. Она уезжала – он от нее отвыкал, привыкал заново, когда она возвращалась. И она уезжала одна, а теперь она увозит от него Коростелева… Новая мысль – новое страданье: «Леню она, наверно, возьмет». Проверяя, он спросил, давясь, распухшими губами:
– А Леня?..
– Но он же крошечный! – с упреком сказала мама и покраснела. – Он без меня не может, понимаешь? Он без меня погибнет! И он здоровенький, у него не бывает температуры и не опухают желёзки.
Сережа опустил голову и снова заплакал, но уже тихо и безнадежно.
Он бы кое-как смирился, если бы Леня оставался тоже. Но они бросают
«На произвол судьбы», – подумал он горькими словами из сказки про Мальчика-с-пальчика.
И к обиде на мать – к обиде, которая оставит в нем вечный рубец, сколько бы он ни прожил на свете, – присоединялось чувство собственной вины: он виноват, виноват! Конечно, он хуже Лени, у него желёзки опухают, вот Леню и берут, а его не берут!
– А-ах! – вздохнул Коростелев и вышел из комнаты… Но сейчас же вернулся и сказал:
– Сережка. Пошли-ка погулять. В рощу.
– В такую сырость! Он опять сляжет! – сказала мама.
Коростелев отмахнулся:
– Он и так все лежит. Пошли, Сергей.
Сережа, всхлипывая, пошел за ним. Коростелев сам его одел, только шарф завязать попросил маму. И, взявшись за руки, они пошли в рощу.
– Есть такое слово: надо, – говорил Коростелев. – Думаешь, мне хочется в Холмогоры? Или маме? Наоборот. Полный кавардак в наших планах, во всем. А надо – и едем. И таких моментов лично у меня было сколько угодно.
– Почему? – спросил Сережа.
– Такова, брат, жизнь.
Коростелев говорил серьезно и грустно, и становилось капельку легче от того, что ему тоже невесело.
– Приедем туда с мамой. Так… Надо с ходу браться за новое дело. А тут Леня. Его, значит, срочным порядком в ясли. А вдруг ясли далеко? Придется няньку искать. Тоже штука сложная. А за мной зачеты, надо сдать, хоть тресни. Куда ни кинь, всюду надо и надо. А тебе одно только надо: временно переждать здесь. Зачем заставлять тебя переносить с нами трудности? Пуще расхвораешься…
Не надо заставлять. Он согласен, он готов, он жаждет переносить с ними трудности. Что им, то пусть и ему. При всей убедительности этого голоса Сережа не мог избавиться от мысли, что они оставляют его не потому, что он там расхворается, а потому, что он, нездоровый, будет им обузой. А сердце его понимало уже, что ничто любимое не может быть обузой. И сомнение в их любви все острее проникало в это сердце, созревшее для понимания.
Пришли в рощу. Там было пусто и печально. Листья уже совсем осыпались, на голых деревьях темнели гнезда, похожие снизу на плохо смотанные клубки черной шерсти. Чмокая ботами по мокрому слою бурой листвы, Сережа ходил под деревьями за руку с Коростелевым и думал. Вдруг он сказал без выражения:
– Все равно.
– Что все равно? – спросил Коростелев, наклонясь к нему.
Сережа не ответил.
– Ведь только, брат, до лета! – растерянно сказал Коростелев после молчания.
Сережа хотел бы ответить так: думай не думай, плачь не плачь, – это не имеет никакого смысла: вы, взрослые, всё можете, вы запрещаете, вы разрешаете, дарите подарки и наказываете, и если вы сказали, что я должен остаться, вы меня все равно оставите, что бы я ни делал. Так он ответил бы, если бы умел. Чувство беспомощности перед огромной, безграничной властью взрослых навалилось на него…
