– Не спеши. Он упарится. Успеешь.
Вместе с Тимохиным и Лукьянычем он стал выносить упакованные вещи. Двери то и дело открывались, в комнаты нашел холод. У всех был снег на сапогах, никто не обтирал ног, и тетя Паша не делала замечаний – она понимала, что теперь уж и ноги обтирать не к чему! По полу растеклись лужи, он стал мокрым и грязным. Пахло снегом, рогожей, табаком и псиной от тимохинского тулупа. Тетя Паша бегала и давала советы. Мама, с Леней на руках, подошла к Сереже, одной рукой обняла его голову и прижала к себе; он отстранился: зачем она его обнимает, когда она хочет уехать без него.
Все вынесено: и мебель, и чемоданы, и сумки с едой, и узел с Лениными пеленками. Как пусто в комнатах! Только валяются какие-то бумажки да лежит на боку пыльный пузырек от лекарства. И видно, что дом старый, что краска на полу облезла, а сохранилась только там, где стояли тумбочка и комод.
– Надень-ка, на дворе холодно, – сказал Лукьяныч тете Паше, подавая ей пальто. Сережа встрепенулся и бросился к ним с криком:
– Я тоже выйду во двор! Я тоже выйду во двор!
– А как же, а как же! И ты, и ты! – успокоительно сказала тетя Паша и одела его. Мама и Коростелев тоже тем временем оделись. Коростелев поднял Сережу под мышки, крепко поцеловал и сказал решительно:
– До свиданья, брат. Будь здоров и помни, о чем мы договорились.
Мама стала целовать Сережу и заплакала:
– Сереженька! Скажи же мне «до свиданья!».
– До свиданья, до свиданья! – отозвался он торопливо, задыхаясь от спешки и волнения, и посмотрел на Коростелева. И был награжден – Коростелев сказал:
– Ты у меня молодец, Сережка.
А Лукьянычу и тете Паше мама сказала, все еще плача:
– Спасибо вам за все.
– Не за что, – печально ответила тетя Паша.
– Сережку берегите.
– Это можешь не беспокоиться, – ответила тетя Паша еще печальнее и вдруг воскликнула: – Присесть забыли! Присесть надо!
– А куда? – спросил Лукьяныч, вытирая глаза.
– Господи ты боже мой! – сказала тетя Паша. – Ну, пошли в нашу комнату!
Все пошли туда, сели кто где и зачем-то посидели – молча и самую минутку. Тетя Паша первая встала и сказал:
– Теперь с богом.
Вышли на крыльцо. Шел снег, все было белое. Ворота были распахнуты настежь. На стенке сарая висел фонарь со свечкой, он светил, снежинки роились в его свете. Грузовик с вещами стоял посреди двора. Тимохин укрывал вещи брезентом, Шурик помогал ему. Вокруг собрался народ: Васькина мать, Лида и еще всякие люди, пришедшие проводить Коростелева и маму. И все они – и все кругом показалось Сереже чужим, невиданным. Незнакомо звучали голоса. Чужой был двор… Как будто никогда он не видел этого сарая. Как будто никогда не играл с этими ребятами. Как будто никогда не катал его этот самый дядька на этом самом грузовике. Как будто ничего
– Погано будет ехать, – незнакомым голосом сказал Тимохин. – Скользко.
Коростелев усадил маму с Леней в кабину и укутал шалью: он их любил больше всех, он заботился, чтобы им было хорошо… А сам он влез на грузовик и стоял там большой, как памятник.
– Ты под брезент, Митя! Под брезент! – кричала тетя Паша. – А то тебя снегом засекет!
Он ее не слушался, а сказал:
– Сергей, отойди в сторону. Как бы мы на тебя не наехали.
Грузовик зафырчал. Тимохин полез в кабину. Грузовик фырчал громче и громче, стараясь сдвинуться с места…
Вот сдвинулся: подался назад, потом вперед и опять назад. Сейчас уедет, ворота закроют, фонарь потушат, и все будет кончено.
Сережа стоял в сторонке под снегом. Он изо всех сил помнил про свое обещание и только изредка всхлипывал длинными, безотрадными, почти беззвучными всхлипами. И одна-единственная слеза просочилась на его ресницы и заблистала в свете фонаря – слеза трудная, уже не младенческая, а мальчишеская, горькая, едкая и гордая слеза…
И не в силах больше тут быть, он повернулся и зашагал к дому, сгорбившись от горя.
– Стой! – отчаянно крикнул Коростелев и забарабанил Тимохину. – Сергей! А ну! Живо! Собирайся! Поедешь!
И он спрыгнул на землю.
– Живо! Что там? Барахлишко. Игрушки. Единым духом. Ну-ка!
– Митя, что ты! Митя, подумай! Митя, ты с ума сошел! – заговорили тетя Паша и мама, выглянувшая из кабины.
Он отвечал возбужденно и сердито:
– Да ну вас. Это что же, понимаете. Это вивисекция какая-то получается. Вы как хотите, я не могу. И все.
– Господи ты боже мой! Он же там погибнет! – кричала тетя Паша.
– Идите вы, – сказал Коростелев. – Я за него отвечаю, ясно? Ни черта он не погибнет. Глупости ваши. Давай, давай, Сережка!
И побежал в дом.
Сережа сперва оцепенел на месте: он не поверил, он испугался… Сердце застучало так, что стук отдавался в голове… Потом Сережа бросился в дом, обежал, задыхаясь, комнаты, на бегу схватил обезьяну – и вдруг отчаялся, решив, что Коростелев, наверно, передумал, мама и тетя Паша его отговорили, – и кинулся опять туда к ним. Но Коростелев уже бежал ему навстречу, говоря: «Давай, давай!» Вместе они стали собирать Сережины вещи. Тетя Паша и Лукьяныч помогали. Лукьяныч складывал Сережину кровать и говорил:
– Митя, это ты правильно! Это ты молодец!
