С этого дня он стал очень тихим. Почти не спрашивал: «почему?». Часто уединялся, садился с ногами на тети‐Пашину оттоманку и шептал что-то. Гулять его по-прежнему выпускали редко: тянулась осень – сырая, гнилая, и с осенью тянулась болезнь.
Коростелев почти не бывал с ними. С утра он уходил сдавать дела (так он говорил теперь: «Ну, я пошел сдавать дела Аверкиеву»). Но он помнил о Сереже: один раз, проснувшись, Сережа нашел возле кровати новые кубики, другой раз – коричневую обезьяну. Сережа полюбил обезьяну. Она была его дочкой. Она была красивая, как та царевна. Он говорил ей: «Ты, брат». Он ехал в Холмогоры и брал ее с собой. Шепча и целуя ее холодную пластмассовую морду, он укладывал ее спать.
Пришли незнакомые дядьки, посдвинули мебель в столовой и в маминой комнате и упаковали в рогожу. Мама сняла занавески и абажуры и портреты со стен. И в комнатах стало безобразно и бесприютно: обрывки шпагата на полу, на выцветших обоях темные четырехугольники – там, где висели портреты. Только тети‐Пашина комната да кухня были островками среди этого унылого безобразия. Голые электрические лампочки светили на голые стены, голые окна и рыжую рогожу. Громоздились стулья, поставленные друг на друга, задирая к потолку исцарапанные ножки.
В другое время тут бы неплохо поиграть в прятки. Но не то время…
Дядьки ушли поздно. Все, усталые, легли спать. И Леня заснул, откричав, сколько ему требовалось кричать по вечерам. Лукьяныч и тетя Паша в постели долго шептали и сморкались, наконец и они стихли, и раздался храп Лукьяныча и тоненькое, носом, сонное посвистывание тети Паши.
Коростелев один сидел в столовой под голой лампочкой, пристроившись у стола, обшитого рогожей, и писал. Вдруг он услышал вздох за спиной. Оглянулся – за ним стоял Сережа в длинной рубашке, босой и с завязанным горлом.
– Ты что? – шепотом спросил Коростелев и встал.
– Коростелев! – сказал Сережа. – Дорогой мой, милый, я тебя прошу, ну пожалуйста, возьми меня тоже!
И он тяжело зарыдал, стараясь сдерживаться, чтобы не разбудить спящих.
– Что ты, брат, делаешь! – сказал Коростелев, беря его на руки. – Ведь сказано – босиком нельзя, пол холодный… Ведь сам знаешь, ну?.. Мы же договорились обо всем…
– Я хочу в Холмогоры! – прорыдал Сережа.
– Вот видишь, ноги-то уже застыли, – сказал Коростелев. Подолом Сережиной рубашки он прикрыл ему ноги, прижал к себе худенькое тело, сотрясающееся от рыданий. – Что ж поделаешь, понимаешь, если так складываются дела. Если ты все болеешь…
– Я больше не буду болеть!
– А как только поправишься – моментально за тобой приеду.
– Ты не врешь? – в тоске спросил Сережа и охватил рукой его шею.
– Я тебе, брат, еще не врал.
«Правда, не врал, – подумал Сережа, – но вообще иногда он врет, все они иногда врут… Вдруг он теперь и мне врет?»
Он держался за эту твердую мужскую шею, колючую под подбородком, как за последний свой оплот. В этом человеке была его главная надежда, и защита, и любовь. Коростелев носил его по столовой и шептал – весь этот ночной разговор происходил шепотом:
– …Приеду, поедем с тобой на поезде… Поезд идет быстро… Народу полные вагоны… Не заметим, как приедем к маме… Паровоз гудит…
«Просто даже ему некогда будет за мной приезжать, – соображал Сережа, терзаясь. – И маме некогда. Каждый день будут к ним ходить разные люди и звонить по телефону, и всегда они будут идти по делу, или сдавать зачеты, или нянчить Леню, а я тут буду ждать, ждать и не дождусь никогда…»
– …Там, где мы будем жить, лес настоящий, не то что наша роща… С грибами, с ягодами…
– С волками?
– Вот не скажу тебе. Насчет волков выясню специально и напишу в письме… И речка есть, будем с тобой ходить купаться… Научу тебя плавать кролем…
«А кто его знает, – с новой вспышкой надежды подумал Сережа, устав сомневаться. – Может, это все и будет».
– Сделаем удочки, будем рыбу удить… Смотри-ка! Снег пошел!
Он поднес Сережу к окну. Большие белые хлопья летели за окном и, распластываясь, на мгновенье прилипали к стеклу.
Сережа загляделся на них. Он измучился, он затихал, прижавшись воспаленной мокрой щекой к лицу Коростелева.
– Вот и зима! Опять будешь много гулять, кататься на санках – время и пролетит незаметно…
– Знаешь, что? – сказал Сережа с печальной заботой. – У меня очень плохая на санках веревка, ты привяжи новую.
– Есть. Обязательно привяжу. А ты, брат, дай мне обещание: больше не плакать, ладно? И тебе вредно, и мама расстраивается, и вообще не занятие для мужчины. Не люблю я этого… Обещай, что не будешь плакать.
– Ага, – сказал Сережа.
– Обещаешь? Твердо?
– Ага…
– Ну, смотри. Полагаюсь на твое мужское слово.
Он отнес изнемогшего, отяжелевшего Сережу в тети‐Пашину комнату, уложил и укрыл одеялом. Сережа протяжно, прерывисто вздохнул и уснул сейчас же. Коростелев постоял, посмотрел на него. В свете, падавшем из столовой, Сережино лицо было маленькое, желтое… Коростелев отвернулся и вышел на цыпочках.
Наступил день отъезда.
Угрюмый день без солнца, без мороза. Снег на земле за ночь растаял, лежал только на крышах тонким слоем.
