— О, нѣтъ, не платье, — сказала Соня, — мы знаемъ, что теперь никому изъ насъ платья не нужны и не доставятъ удовольствія, — а другое. — Соня всегда приравнивала себя и соединяла себя съ семьей Боръ-Раменскихъ со времени ихъ траура. Она не носила цвѣтныхъ платьевъ, а только бѣлыя и сѣрыя съ черными лентами.
— Книги, — сказалъ Сережа, — у васъ получены новый книги?
— Конечно, книги, — сказала Зинаида Львовна, — и одна изъ нихъ хорошая, красивая книга.
— Съ картинками, какъ для дѣтей? сказала Вѣра.
— Почти отгадала, Вѣра: если не съ картинками, какъ для дѣтей, то съ иллюстраціями, какъ для взрослыхъ. Увидите.
— Ахъ, вотъ и мама; она идетъ по коридору къ папа въ кабинетъ. И какъ медленно идетъ. Едва переступаетъ! Бѣдная мама!
— А для тебя, Сережа, я тоже приготовила нѣчто тебѣ пріятное. Изъ Москвы привезла Сонѣ низкое панье, и она въ первый разъ обновитъ его, если ты поѣдешь съ нею въ лѣсъ и будешь самъ править. Ты благоразуменъ, и я не боюсь отпускать Соню съ тобою. Съ вами поѣдетъ берейторъ.
— Ахъ! какъ это будетъ пріятно! воскликнулъ Сережа, — ничего мнѣ такъ не пріятно, какъ прогулка въ лѣсу; Соня возьметъ съ собою книжку и почитаемъ тамъ. Хочешь?
— Конечно, возьмемъ Пушкина, а не то и безъ книжки, ты и я, мы не мало знаемъ наизусть.
Въ эту минуту двери изъ кабинета стремительно и съ шумомъ отворилась настежь; въ нихъ показалась фигура Серафимы Павловны. Она выбѣжала изъ нихъ, блѣдная, какъ смерть, съ искаженнымъ лицомъ и побѣжала назадъ съ воплемъ. Всѣ бросились за ней. Заслышавъ за собою шаги бѣгущихъ, она вдругъ стремительно повернулась и закричала неистово: „Дѣти!.. Отецъ!..“ и какъ снопъ упала на полъ. Голова ея громко стукнулась о полъ.
Всѣ столпясь, исполненные ужаса, обступили ее; она лежала какъ мертвая, безъ признаковъ жизни. Степанъ Михайловичъ и Зинаида Львовна стали поднимать ее, но вдругъ застыли отъ ужаса. Изъ кабинета раздался другой раздирающій душу крикъ. Многіе бросились туда. Сережа на колѣняхъ передъ кресломъ отца, крѣпко обнявъ его, стоналъ и рыдалъ безъ слезъ.
Адмиралъ въ своихъ большихъ креслахъ полулежалъ блѣдный и неподвижный, склонивъ къ спинкѣ безжизненную голову.
— Воды! доктора! закричалъ Степанъ Михайловичъ не своимъ голосомъ.
Въ эту минуту вошелъ отецъ Димитрій; онъ отстранилъ рукою Казанскаго, показалъ ему на Сережу, котораго подняли и увлекли изъ комнаты. Отецъ Димитрій приблизился къ адмиралу, разстегнулъ его сюртукъ, приложилъ руку съ сердцу, пощупалъ пульсъ и сказалъ отрывисто:
— Зеркало дайте, ручное зеркало!
За зеркаломъ бросилась Сарра Филипповна.
Отецъ Димитрій приставилъ его къ губамъ адмирала; зеркало осталось чисто и ясно. Онъ еще и еще разъ прижалъ его ко рту адмирала, потомъ медленно отнялъ его и, обратясь къ присутствующимъ, сказалъ тихо:
— Отдалъ Богу свою добрую и чистую душу. Покоримся и помолимся.
Онъ сталъ на колѣни, упали на колѣни и всѣ присутствовавшіе!
Прошло три мѣсяца послѣ неожиданной, всѣхъ поразившей внезапной смерти адмирала. Серафиму Павловну, находившуюся въ состояніи, близкомъ къ помѣшательству, перенесли въ Иртышевку, въ домъ Ракитиныхъ, и двѣ ея дочери послѣдовали за нею. Сережа и Степанъ Михайловичъ остались одни въ запустѣломъ и покинутомъ домѣ; напрасно Ракитины уговаривали Сережу переѣхать къ нимъ вмѣстѣ съ Степаномъ Михаиловичемъ, онъ твердо и упорно отказывался. Ракитины обратились тогда къ самому Степану Михайловичу и къ отцу Димитрію, убѣждая ихъ повліять на Сережу, но оба они приняли сторону Сережи и оба ободряли его поведеніе.
— Сергѣй, — сказалъ отецъ Димитрій, — юноша полный силъ и желанія быть полезнымъ семейству. Пускай осмотрится и разсудитъ, что предпринять и какъ жить.
— Сергѣй, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — хорошо дѣлаетъ, что отказывается итти въ чужой домъ. Ему надо и усиленно учиться, чтобы вступить въ университетъ, и усиленно заняться хозяйствомъ, чтобы успокоить мать, и сдѣлаться работникомъ на семью — вѣдь у него двѣ сестры, а покойникъ адмиралъ завѣщалъ ему беречь ихъ и во всемъ ихъ успокоивать. Это дѣло не легкое.
— Особенно при большомъ разстройствѣ ихъ дѣлъ. Адмиралъ умеръ именно тогда, когда вся его энергія и знаніе дѣла были необходимы для благостоянія семейства, — сказалъ отецъ Димитрій.
— Развѣ дѣла такъ плохи? спросилъ съ тревогою Степанъ Михайловичъ.
— Изъ рукъ вонъ плохи. Сидоръ Осиповичъ въ качествѣ опекуна просилъ друга своего, Андрея Алексѣевича Безроднаго, съѣздить въ оба имѣнія и на фабрику покойнаго — обревизовать и учесть управляющаго, пользовавшагося особымъ довѣріемъ адмирала.
— Но не въ послѣдніе дни его жизни, — сказалъ Степанъ Михайловичъ; — я знаю, что онъ уничтожилъ довѣренность, данную управляющему.
— Да и я знаю, что онъ уничтожилъ довѣренность, но не поздно ли?
— Что вы хотите сказать? спросилъ Казанскій.
