— Да, часто бываетъ, что Серафима Павловна всѣхъ гонитъ отъ себя, говоря, что всѣ ей въ тягость, и что она, оставшись одна, должна жить одна. Это какъ бы пунктъ помѣшательства. Она часто говоритъ вполголоса: „Одна!.. Одна…“ а Глаша вскакиваетъ тогда изъ комнаты матери, будто ужаленная.
— Ей надо объяснить, вразумить!
— Глашѣ-то! Ну, это трудно. Вы вотъ поговорите съ своей умницей Таней; она не мало билась съ Глашей, и ничего не добилась; ко всему этому жестокому несчастію присоедините семейный разладъ. Вѣра оскорблена, Глаша раздражена, Сережа сраженъ — и всѣ безутѣшно плачутъ; а мать, мать ужъ не мать, а больная женщина, убитая скорбью.
— Надо потерпѣть, время излѣчиваетъ все, — сказалъ священникъ.
— Не все, отецъ Димитрій. Конечно, скорбь, самое отчаяніе со временемъ стихнутъ и превратятся въ горе и печаль, но семейное согласіе народится ли?
— Будемъ надѣяться, что найдутъ они со временемъ и семейное согласіе, — сказалъ печально отецъ Димитрій. — Кажется, кромѣ согласія, у нихъ ничего иного не осталось, а горе — учитель хотя суровый, но искусный. Горе выучиваетъ всѣхъ и всему.
— Когда не озлобляетъ, — сказалъ Степанъ Михайловичъ прибавилъ: — бѣдныя дѣти! несчастное семейство!
Черезъ двѣ недѣли послѣ этого разговора Сидоръ Осиповичъ извѣстилъ отца Димитрія, что онъ проситъ его, какъ опекуна, прійти на совѣщаніе, и пригласилъ также въ качествѣ друга дома Степана Михайловича Казанскаго. Андрей Алексѣевичъ возвратился съ вѣстями недобрыми, и Ракитинъ желалъ обсудить, какія должно принять мѣры, чтобы спасти хотя часть состоянія Боръ-Раменскихъ. Въ назначенный день въ залѣ дома Боръ-Раменскихъ сошлись Ракитинъ, отецъ Димитрій, Безродный и Казанскій. На столѣ лежали большія, расходныя книги, вѣдомости изъ деревень, различныя бумаги по залогамъ имѣній и векселя. Когда всѣ сѣли, Ракитинъ началъ говорить:
— Андрей Алексѣевичъ привезъ вѣсти поистинѣ жестокія для семейства адмирала. Выслушайте его, а потомъ посовѣтуемся сообща, чтò предпринять.
— Я нашелъ имѣнія разоренными, — началъ Андрей Алексѣевичъ, — все, что могло быть продано — продано или запродано. Въ Екатеринославскомъ имѣніи былъ падежъ скота и два пожара; хлѣба нѣтъ, магазины пусты. Въ Воронежскомъ имѣніи все продано, не только хлѣбъ, но и скотина: коровы, овцы и лошади. Управляющій продалъ даже полы и накаты съ потолковъ господскаго дома. Фабрика, имъ устроенная, — одно мошенничество. Она не идетъ, она стоитъ; дорогія машины, выписанныя изъ Бельгіи, свалены въ амбарѣ, за нихъ не доплачена большая сумма. Кромѣ того, управляющій, имѣвшій полную довѣренность, забралъ громадныя суммы у купцовъ и торговцевъ, и съ ними скрылся. Обязательствъ на имя адмирала множество. Я полагаю, что если привести въ извѣстность часть долгу и на сколько есть собственности — долговъ будетъ больше. Всѣ документы здѣсь; не угодно ли взглянуть.
— Боже милостивый! всплеснулъ руками Степанъ Михайловичъ, и краска сбѣжала съ лица его. Онъ страшно поблѣднѣлъ. Старикъ, отецъ Димитрій, сидѣлъ неподвижно, крѣпко сжавъ свои руки. Ракитинъ съ лицомъ, не выражавшимъ ничего, кромѣ суровости и необычайно-хмураго спокойствія, упорно глядѣлъ на Безроднаго.
— Что же дѣлать теперь? сказалъ отецъ Димитрій.
— Во-первыхъ, просмотрѣть документы, а потомъ поговорить, рѣшить…
— Я не въ состояніи въ сію минуту разсматривать документы, — сказалъ отецъ Димитрій.
— Но нельзя же на вѣру, — возразилъ Безродный.
— Знаю, но дайте мнѣ собраться съ духомъ, завтра я все прочту до строчки, а теперь я принимаю все на вѣру — вѣдь вы бумаги видѣли, читали? обратился онъ къ Ракитину.
— Конечно, не только прочелъ, но всю ночь сидѣлъ за ними; считалъ, подвелъ итоги.
— И чтò же?
— Пришелъ къ твердой увѣренности, что Боръ-Раменскіе разорены въ конецъ. Если мы сами не продадимъ имѣній, то они пойдутъ съ молотка, и у нихъ не останется мѣднаго гроша. Они будутъ на улицѣ.
Наступило мертвое молчаніе. Всѣ были подавлены и сражены.
— Чтò же дѣлать?
— Не медлить, искать покупщика съ большими капиталами, чтобы купилъ на чистыя деньги, деньги на столъ, чистоганомъ.
Всѣ опять помолчали.
— Я думаю, — сказалъ, наконецъ, Ракитинъ, — что на такую мѣру рѣшиться нельзя, не спросивъ Сергѣя Боръ-Раменскаго. Ему минуло 17 лѣтъ — черезъ годъ онъ совершеннолѣтній. Пусть рѣшаетъ, хочетъ ли продать, или подождетъ, чтобы имѣнія пошли съ молотка. Надо его призвать и все сказать ему.
Сережа сидѣлъ въ своей комнатѣ, передъ нимъ разложены были книги; онъ что-то писалъ, заглядывая въ лексиконъ. Степанъ Михайловичъ вошелъ въ его комнату.
— А вотъ и вы, — сказалъ Сережа, — какъ кстати: я никакъ не могу сладить съ этимъ переводомъ, ужъ очень онъ мудренъ, не по моимъ силамъ; не могу правильно составить латинскую фразу.
— Ну, оставьте ее, батенька, а теперь вотъ что: васъ требуютъ на совѣщаніе.
— На какое?
— Да по имѣніямъ, по дѣламъ.
— Что же я понимаю? Я могу кое-что приказать по хозяйству, но по управленію фабрикой и дальними имѣніями я ничего не знаю.
— Безродный воротился; онъ привезъ вѣсти нехорошія — вотъ васъ и требуютъ на совѣтъ.
Сережа всталъ.
