Для меня «Бронзовый бюст» был последней работой в этом жанре. И он стал третьей творческой встречей с прекрасной, самобытной, но не опереточной актрисой Марией Мироновой. Первая встреча — она играла «горничную на пуантах» в «Людовике …надцатом», вторая — в Театре миниатюр, где она блистала, и третья — в «Бронзовом бюсте». Не знаю, как за первые две, но за третью она меня кляла и ненавидела, и, конечно, я был виноват: впрячь Машу Миронову в «голубую» роль наивной инженю с пением — было большой ошибкой. Не Мироновой это дело!
Маша Миронова… Мария Владимировна Миронова… В 1927—1928 годах среди театральной публики пошел слушок, потом говорок и, наконец, громкое общее признание: Миронова создала яркий сатирический образ барышни у телефона — Капы-мещанки.
И с тех пор, по праву заняв одно из самых первых мест среди сатирических актрис, Мария Владимировна создала целую галерею портретов… как бы помягче сказать… портретов подлых баб. И это еще мягко, ибо Миронова — беспощадный враг… Злая и умная — что может быть опаснее такого врага?
Но Миронова обижает не только их, наших врагов, она обижает и себя. Какой актрисе, самой характерной-расхарактерной, не хочется хоть иногда быть на сцене симпатичной, обаятельной, красивой? А Миронову я за тридцать пять лет, кажется, ни разу не видел красивой на сцене! Свое прелестное в жизни лицо она умудряется на сцене оглупить, исказить, изуродовать, и, что тоже примечательно, всегда без помощи грима! Парик, очки, нелепейшей расцветки головной платок, неслыханная шляпа, вульгарная прическа — и подлая баба готова!
Шесть-восемь раз в течение вечера Миронова готова быть иной, всегда смешной и иногда противной: одна ее героиня, сидя на стуле, не достает ногами до пола, у другой гипертрофия таза, третья косноязычна, четвертая целомудренно глупа, а в спектакле «Кляксы» у ее женщины-врача оказались коротенькие ручки! Не знаю, как она этого добилась, но были ручки-коротышки. И в этом же спектакле Миронова неожиданно создала положительный образ, симпатичную простую женщину. Это было неожиданно для зрителей, но не для Мироновой. Давно уже она тяготилась тем, что для нее писали непременно мещанок и непременно противных. И это естественно: в наши дни, когда кругом делается и происходит столько хорошего, противно быть все время на сцене противной! И как волновалась Мария Владимировна, в первый раз играя эту положительную роль: выйдет или не выйдет?
Вышло. На то она Миронова.
Вот у кого некоторым нашим эстрадным артисткам позаимствовать бы скромности на сцене! Конечно, певица, чтица, танцовщица могут, должны быть на сцене элегантными, изящными, модными, но, боже мой, что только не напяливают на себя порой иные солистки!..
Написал я об оперетте, о драме, об опере, об эстраде — обо всех видах искусства, к которым имел то или другое отношение, и почти ничего о конферансе, об этой самой мне знакомой, самой близкой и самой мучительной, любимой и ненавидимой профессии. Не хотелось мне писать о ней на ходу, по кусочкам… Нет! С нее я начал свои воспоминания, ею и закончу — уважительно, широко, любовно.
Что же это такое — конферанс, и кто такой конферансье? Человек ли это, беспрерывно острящий? Мне кажется, что нет: что может быть навязчивей, надоедливей собеседника, который все время пытается острить? Оскар Уайльд устами Джека в пьесе «Как важно быть серьезным» говорит: «Мне до смерти надоело остроумие. В наши дни решительно все остроумны. Никуда нельзя пойти, чтобы не встретить остроумных людей. Это стало прямо-таки общественным злом. Как я хотел бы, чтобы у нас осталось хоть несколько дураков». Конечно, Джек и Уайльд избегают не остроумных — они бегут от тех, кто вечно острит.
Как в природе крупица золота окружена грудой породы, так и острота, мне кажется, должна изредка сверкать среди серьезного. А когда даже самый остроумный человек извергает свои остроты ежесекундно, поневоле крупица подлинного остроумия тонет в груде словесного шлака. Вы, конечно, наблюдали это на вечеринках, на заседаниях и просто при встрече на улице…
Но если конферансье не беспрерывный остряк, какова же его функция в концертной программе? Объявлять номера? Тогда он «ведущий». Конферансье, мне кажется, — это хозяин вечера. Любезный, умный, веселый и (!) остроумный.
Лев Николаевич Толстой в «Войне и мире» говорит, что хозяйка, когда «вечер был пущен», «подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину».
Но у толстовской хозяйки была одна гостиная, а у меня две: в зрительном зале вы, зрители, а на сцене и за кулисами — актеры.
