Алексеев (этого я хорошо знаю!) — конферансье-петербуржец. На сцену выходил худощавый, безулыбчатый или ехидно улыбающийся, тщательно одетый, очень любезный, гостеприимный, но сдержанный хозяин-собеседник: петербуржец.
Теперь я прочитал эту автохарактеристику и понял: насчет «ехидно улыбающийся» — правильно. Несколько лет назад очень талантливый художник Людмила Скубко написала мой портрет. Кто ни смотрел, все говорили: «Очень хорошо, очень похоже, но чего-то не хватает». Говорили, говорили, пока один не сказал: «Знаете, чего не хватает? Алексеевской подлой ухмылки»… И все согласились. Это так расстроило Людмилу, что она вновь заставила меня позировать, приделала эту ухмылку, и был общий глас: «О! Вот теперь настоящий Алексеев!» (Я молча страдал.)
Но довольно обо мне, поговорим о Менделевиче. Это немножко несуразный человек. И одет он был хорошо, и внешность приятная, и говорил традиционным московским говором, а манера держаться — чуть неуклюжая: какие-то деревянные руки и ноги; выйдет на сцену, скажет что-нибудь совершенно неожиданное, абсолютно парадоксальное и потому очень смешное, повернется и уйдет, раскинув руки…
По-настоящему остроумный человек, он был непременным участником всех московских юбилеев и капустников. Стало традицией, что Саша Менделевич на таких интимных вечерах должен читать телеграммы собственного сочинения, якобы подписанные разными людьми, театрами, организациями. В этих телеграммах он вышучивал слабинки, недостатки, смешные привычки юбиляра или присутствующих на вечеринке. А так как это всегда было остро, злободневно и неожиданно и читал он эти телеграммы своеобразно, не как актер, не как официальное лицо, а как… Саша Менделевич, — хохот и аплодисменты покрывали каждую телеграмму. Его шутки в устах другого не звучали бы, и нелепо было бы представить себе Менделевича, говорящего чужие остроты!
А Константин Гибшман? Представьте себе явно некрасивого человека, но симпатичного. Круглое бритое лицо, огромная лысина, окаймленная торчащими вверх почти рыжими волосами, большой рот, который еще увеличивался, когда он улыбался: губы у него всасывались внутрь, а углы рта высоко поднимались, и получалось то, что называется «рот до ушей». Его умное, шафранового цвета лицо при этом все собиралось в крупные складки-морщины и как-то сразу глупело; он как будто никак не мог плавно изложить свою мысль: начинал фразу и бросал ее, долго жевал одно и то же предложение и вдруг, как бы поняв, что до логического конца все равно не дойти, неожиданно заканчивал: «Ну вот…», или «Вот именно», или «А впрочем…» Отмахивался от зрителей рукой и уходил. Это было очень смешно и весело, и когда после Гибшмана выходил на сцену актер, о котором он только что говорил, зрители опять смеялись, настолько путаные объяснения Гибшмана не соответствовали облику появившегося актера.
В той же манере вел спектакли и концерты Федор Николаевич Курихин в «Кривом Джимми» домосковского периода: на сцене был ненаходчивый актер, тщетно пытавшийся справиться с навязанной ему ролью конферансье. Конечно, и Гибшман и Курихин не были конферансье, а талантливо играли роль бездарного человека.
Наши молодые конферансье, ищущие интересный образ для эстрадных выступлений, задавали мне вопрос: можно ли теперь использовать такую маску вечного путаника? Конечно, можно — при остроумном тексте; человек, под видом неумения издевающийся над большими и малыми язвами, якобы глупый, а на самом деле ехидный — о, это дает простор для шаржей и злых насмешек! Конечно, в наши дни нельзя просто «быть смешным», посмеиваться ни над чем, нет, надо в любой маске, как писал Гоголь, «…смеяться сильно и над тем, что действительно достойно осмеянья всеобщего».
А Петр Лукич Муравский! Выходя на эстраду с гитарой в руках, он исполнял номер — читал монолог или фельетон, но вы не чувствовали, что это заранее написанный текст, потому что Муравский и монолог читал в манере конферанса, беседы со зрителем. На губах у него все время и наивная и хитроватая улыбка: он только намекал, а уж вы сами должны были догадаться, почему такая-то пакость еще существует там-то и там-то…
А вот кто сам себе конферансье, сам пишет и сам читает свои рассказы, сам объявляет, сам разговаривает со своими гостями-зрителями в чудесной манере остроумного, талантливого, привлекательного писателя-чтеца? Кто? Конечно, Ираклий Луарсабович Андроников! Вот у кого простоте (конечно, сценической) могут — нет, должны поучиться наши молодые конферансье.
