Таня… Ныне народная артистка СССР, лауреат Государственной премии, талантливая и как-то по-особому обаятельная Татьяна Ивановна Пельтцер. Я играл с ней и ставил с ее участием пьесы в Московском театре миниатюр и в Театре музыкальной комедии, но и сейчас при каждой встрече дразню ее харьковским домом и его гидравлической техникой.
…Вот так, неудачными гастролями закончился провинциальный период моей работы в театре. А дальше? Да, у меня есть приглашение в Петроград, в «Литейный театр». Играть там буду все то же «Сан-Суси». А дальше? Нельзя же всю жизнь издеваться над жалкими артистами «дивертисмента» или, подобно Феде Джентльмену, высмеивать плохие мостовые. Я уже вкусил прелесть и режиссуры, и злого конферанса, и немножко авторства, но хотелось писать и говорить значительнее, ставить интереснее, язвить глубже и злее.
Удастся ли?
И вот ноябрь 1915 года. Я в своем родном Петербурге, тогда уже Петрограде. Как артист я тут первый раз в жизни. В «Литейном театре» мне знаком только один актер — Федор Николаевич Курихин. Сезон 1913/14 года мы с ним служили в одесском «Малом театре».
Остальные приняли меня весьма прохладно. Как же, приехал какой-то никому не известный Алексеев, и его на афише печатают в отдельную строку, да еще тем же шрифтом, что и директрису-бенефициантку Елизавету Александровну Мосолову!
А может быть, мне это только показалось? После веселых, экспансивных южан здешние артисты, впитавшие в себя петербургскую чопорность, казались неприветливыми, накрахмаленными…
Директор театра Николай Сергеевич Шатов — типичный петербургский делец. Корректный, вылощенный, предупредительный, но делец. Приехал я, не договорившись о материальных условиях, и при встрече он предложил мне восемьсот рублей за тридцать спектаклей. Я просил тысячу. Шатов мило улыбнулся и сказал:
— Ну договоримся, Алексей Григорьевич, не поссоримся, не так ли? Репетируйте.
Дней через десять, когда репетиции уже шли полным ходом, я спросил:
— Николай Сергеевич, как же с договором?
— Приходите, Алексей Григорьевич, вечерком в театр, поговорим.
Когда я вечером пришел, у подъезда театра нас ждал лихач, которого Шатов держал помесячно. Лихач шикарный, кучер широкоспинный, и на его огромной спине висели огромные часы, чтобы господа могли, не утруждая себя, узнавать, который час.
— Поедем, Алексей Григорьевич?
— Куда, Николай Сергеевич?
— Куда-нибудь, здесь не поговоришь — все время отрывают.
Поехали. И приехали… в кафешантан.
— Вот здесь и поговорим за бутылкой вина.
Надо сказать, что за бутылку вина, французского шампанского, тогда в ресторанах брали пятьдесят рублей: война, вином торговать запрещено, поэтому его подавали в кувшинах, под видом кваса. Об этом прекрасно знала полиция, а раз знала, значит, и получала. Поэтому драли за вино втридорога.
Вот за ужином и за этой бутылкой вина Шатов с милой улыбкой продолжал торговаться, я с милой улыбкой не соглашался. Он заплатил по счету, и мы уехали, так ни до чего и не договорившись… А репетиции продолжались.
Через несколько дней Шатов сам напомнил о том, что договор не заключен. Мосолова, она тоже директриса, пригласила меня к себе домой на обед («там и договоримся!»), меня прекрасно накормили, но… тысячи рублей не дали, а восьмисот я не брал… Так, мило улыбаясь, мы «договаривались» весь месяц до премьеры, а когда я отыграл свои тридцать спектаклей, меня пригласили на бенефисный ужин, благодарили, жали руки, потом позвали на расстанный обед и заплатили… восемьсот рублей! Дружба — дружбой, а дело — делом!
У читателя может возникнуть вопрос, почему же я поехал на работу, не договорившись об оплате? А вот почему. В 1914 году я конферировал в каком-то благотворительном концерте, и в тот же вечер в театральном клубе подошел ко мне петроградский артист, игравший в это время в Одессе, Василий Вронский.
— Здравствуйте, я Вронский, — сказал он каким-то радостно-удивленным тоном, — я вас только что слушал в концерте. Расскажите, кто вы такой, что вы здесь делаете? Вам надо в Петроград! Весь ваш стиль, манера разговаривать, держаться на сцене, ваш фрак и монокль — все петербургское…
— Благодарю вас. А я действительно петербуржец.
— Тем более. Приезжайте, мы вам там поможем!
Слова его запали мне в душу. Но молодому артисту без имени ехать в Петроград боязно. Да и не звал меня никто. «Мы вам поможем…». Кто это «мы»? И как «поможем»? И вдруг в Харькове получаю телеграмму с предложением поехать в петроградский «Литейный театр» на тридцать гастролей играть «Сан-Суси»! Если бы я знал, что Шатов даже еще больше прижмет меня, я все равно примчался бы: попасть в Петроград в хороший театр, да еще
Но чем же тогда объяснялась подчеркнутая любезность директора и красная строка на афише для гастролера без имени? Думаю, повезло мне в основной профессии — в конферансе, а откликнулось в актерской.
