Кто же такой был этот чопорный барон Николай Васильевич Дризен? Большой знаток русского театра и его истории, очень важный чиновник, редактор «Ежегодника императорских театров» и начальник главной драматической цензуры, но прежде всего друг театра и актеров, много и плодотворно работавший в области театрального искусства. Он сам ставил спектакли и был актером-любителем. Вместе с Н. Н. Евреиновым основал «Старинный театр», воссоздавший облик французских средневековых представлений и испанского театра эпохи Возрождения.
Хотя «Старинный театр» просуществовал всего два года, он оставил след в русской театральной культуре, повлияв на условно-стилизаторское направление, получившее развитие в некоторых постановках В. Э. Мейерхольда, а затем А. Я. Таирова и других режиссеров. Театр выдвинул немало одаренных актеров, композитора И. Саца. Первые свои театральные работы показали в нем художники Н. Рерих, М. Добужинский и В. Щуко.
Пятого января, под крещенье, как и накануне всех больших церковных праздников, театральные представления были запрещены, дабы не отвлекать народ от церкви. В этот день Дризен ежегодно приглашал к себе небольшой кружок театральных деятелей: артистов, писателей, художников, директоров, рецензентов. Быть приглашенным на такой вечер к Дризену считалось большой честью, и нередко актеры старались в разговоре ввернуть слова: «Когда я был у Дризена…», «Знаете, я встретил как-то у барона Дризена…».
А что такое «bal demi-masqué»? В переводе на русский язык это значит «полумаскированный бал». На такой вечер можно было приехать в маске и без маски, в маскарадном костюме или во фраке, но с цветным галстуком или в одном черном, а в другом желтом ботинке. Это создавало атмосферу неофициальности и непринужденности. Я мог бы и не вспоминать об этом полубале, если бы там не началось мое знакомство, потом перешедшее в крепкую, очень дорогую мне дружбу с гениальным артистом, незабываемо чудесным человеком, товарищем и учителем моим — Владимиром Николаевичем Давыдовым.
Много, очень много написано об этом артисте-кудеснике, об этом очаровательном человеке. И все-таки мало! Я не претендую на то, что смогу написать новый полный портрет Владимира Николаевича. Да это и немыслимо: столько граней, столько светотеней, бликов, неожиданностей было в этом человеке-художнике… Но несколько новых черточек, может быть, и я прибавлю к его многочисленным литературным портретам.
Все в нем было своеобразно, необычно, даже фигура, даже псевдоним: у Давыдова не только театральная фамилия, но и имя — в действительности его звали Иваном Николаевичем Гореловым. Многие и многие хорошо знали его как артиста, но очень немногие знали его как Деда, как близкого, чудеснейшего человека.
Я видел Давыдова во многих ролях и по многу раз. Чудесно играл он в «Барышне с фиалками», еще лучше в «Месяце в деревне», еще лучше… Да он все играл лучше! Но непревзойденным, феноменальным он был в роли Расплюева в «Свадьбе Кречинского» А. В. Сухово-Кобылина.
Кречинских я видел блестящих. Когда играл Юрий Михайлович Юрьев или Юрий Васильевич Корвин-Круковский, на сцене был прирожденный барин, подлинный аристократ, который без денег очень быстро терял и свое барство и свой прирожденный аристократизм и превращался в ординарного жулика. Яркие, сочные образы. И, не будь на сцене Давыдова, центром спектакля был бы Кречинский. Но Давыдов…
Первый выход. Дверь на заднем плане распахивается, и быстрыми шагами входит Расплюев. Деловитый и жалкий, наглый и робкий, смешной и страдающий от побоев. По авторской ремарке Расплюев «идет прямо к авансцене».
И, оправдывая эту ремарку, Давыдов как бы не замечает лакея Федора, вопросов его не слышит, — он разговаривает со зрителями. И вам кажется, что про свои несчастья он рассказывает вашему соседу, вам.
Он произносит трагические слова: «Злой, страшный бред!.. Жизнь…» Казалось бы, это должно вас растрогать: жалкий человек говорит жалкие слова, но что-то неуловимое в тоне, в движениях Расплюева говорило вам, заставляло предчувствовать, что судьба этого человека, положения, в которые он будет попадать, не трагичны, а комичны…
И вот Давыдов поворачивается спиной к зрителям, и зал радостно хохочет. Теперь уж сомнений нет — Владимир Николаевич сегодня комик: у него на спине, у самого воротника, почти отпечатался след руки, которая, очевидно, записывала что-то мелом, перед тем как схватила его за шиворот…
Никаких ухищрений, никаких комикований! Но мы предчувствовали, предвкушали чудесное давыдовское веселье и рады, что не обманулись!
