Когда же Радин играл комедию, он бросал реплику, ловил ответ в стремительном темпе, но не превращал этой техники в самоцель. Он оттачивал не только форму, но и содержание, логику, мысль фразы, роли, пьесы. И этот актер, умный и блестящий, играл пьесы неумные и тусклые и у Корша, и у Суходольских в Москве, и у Багрова в Одессе, и у кого-то в Киеве…
Часто в беседах со своим другом Шлуглейтом Радин горько жаловался, что крылья у него связаны, что работать не хочется, что осточертел ему театр. И в изобретательном мозгу Шлуглейта зародился и мало-помалу созрел план создания театра, где бы Радин не должен был в угоду коммерческим расчетам хозяина и дурным вкусам мещанина играть что прикажут, а мог бы создавать интересные образы в пьесах первоклассных драматургов.
В результате долгих переговоров, оттяжек, отказов и новых переговоров Федор Адамович Корш продал Шлуглейту свой театр. При новом директоре Николай Мариусович Радин получил наконец возможность создать театр по своему вкусу и пониманию. И он стал созывать со всех концов России талантливых актеров и актрис.
Вот почитайте, как скликал он своих старых соратников, как звал их в бой! Как улещивал! Приведу два отрывка из его писем.
Елене Александровне Полевицкой:
«Многоуважаемая Елена Александровна! С будущего сезона московский театр Корша, как, вероятно, Вы слышали, переходит в руки Морица Мироновича Шлуглейта, задавшегося целью без всяких коммерческих соображений коренным образом реорганизовать это дело, влив в него новые силы, расширив масштабы его и выветрив всю рутину, создать яркий, живой, напряженный театр — театр в полном смысле этого слова, как царство творческих актерских сил…»
Василию Николаевичу Волховскому (это тот Волховский, с которым мы в Киеве в 1918 году организовывали профсоюз):
«Дорогой Васенька, коршевский театр переходит в руки моего личного друга — Морица Мироновича Шлуглейта, который пригласил меня ведать всем делом, дав мне самые широкие полномочия…»
Письма эти дала мне прочитать и разрешила включить в мои записки Елена Митрофановна Шатрова, жена и друг Николая Мариусовича Радина, друг и соратник Шлуглейта и друг и товарищ мой.
Много сил и таланта вложил Радин в создание этого театра, много сил и таланта потребовалось от Шлуглейта, который всегда был рядом и, при всем своем неумении отказывать в чем-либо, вел организационную и финансовую сторону театра властной рукой.
Но если Радин кроме ума, таланта и деловитости обладал еще и юмором, то и Шлуглейт отнюдь не был мрачным дельцом, наоборот! Время, проведенное в обществе Радина, Шатровой и Шлуглейта, было настоящим пиршеством веселья и остроумия, тонкого и изящного.
Чаще всего мы встречались в «Кружке». Существовал в Москве задолго до революции «Литературный кружок», где сходились по вечерам известные писатели, художники, актеры. Занимал этот «Кружок» помещение на улице Пушкина (тогда — Большая Дмитровка), в том доме, где теперь Прокуратура СССР. Председателем «Кружка» долгие годы был поэт В. Я. Брюсов.
Позднее «Кружок» обитал в подвале кооперативного дома в Старопименовском переулке, откуда в 30-м году его и забрал в свои руки неутомимый Борис Михайлович Филиппов.
Из маленького клуба он создал Центральный Дом работников искусств, популярнейший ЦДРИ, с небывалым масштабом работы во всех, кажется, областях искусства и культуры. В нем мы встречаемся уже не только друг с другом, но и с интереснейшими людьми всего мира.
В этом «Кружке» в 20-х годах мы почти ежевечерне после спектаклей встречались с Шлуглейтом, и он, увидев меня несколько раз в «Мобалине» и в концертах, предложил от своего имени и от лица своих компаньонов организовать театр типа «Летучей мыши». Такой «вывеской» во времена нэпа часто прикрывались случайные для искусства антрепренеры. Они открывали кабачки с дивертисментом, ничего общего с «Летучей мышью» не имевшие, но называвшиеся, как у Балиева, театрами-кабаре.
Открыть просто ресторан — хорошей программы не подберешь, не пойдут артисты выступать перед столиками; а Балиев умел в «Летучей мыши» и создать атмосферу театральную и приучить публику, сидя за столами, держать себя как в театре. Но даже ему через четыре года пришлось убрать столики.
