Я знал еще одного человека, который так поступал, — Александра Ивановича Куприна. Каким-то инстинктом, каким-то нюхом чувствовал он грязь и мерзостность в человеке. Бывало, сидишь с ним в ресторане или кафе и к столику подходит кто-нибудь, считающий себя знакомым с Куприным или желающий познакомиться. И вот, едва почуяв в подошедшем эту мерзостность, Куприн мгновенно, резко, грубо, беспощадно гнал его от себя, будь то писатель, артист или просто пьяница…
Этим же летом 1926 года я подписал с «Межрабпомфильмом» договор на написание короткометражной комедии и осенью поехал в Ялту заканчивать ее. Остановился в гостинице «Россия».
Через несколько дней меня пригласила дирекция ялтинского филиала харьковской кинофабрики «ВУФКУ» и предложила написать кинокомедию на курортную тему.
Я познакомил дирекцию с почти написанной маленькой комедией; она понравилась, решили мы на ее основе создать полнометражную ленту, и я, стал писать сценарий. А еще через несколько дней я встретил на фабрике Маяковского. Жил он, оказалось, тоже в «России», и я мог наблюдать, как он сочинял.
Днем он гулял, играл на бильярде, читал, а вечерами садился в саду-ресторане при гостинице, ставил перед собой бутылку пива и… писал, сочинял, творил… Вот левая ладонь его прикрыла стакан, глаза чуть прищурены и устремлены куда-то вверх… Он морщится — нужная мысль или рифма не приходит… Он не слышит ни шуршания гравия под ногами, ни болтовни за соседним столом… Но вот нашел! Зло сомкнутые губы расправились в ироническую улыбку, рука схватила карандаш и побежала по бумаге: Маяковский с кем-то расправляется, чьи-то перья летят!..
В 1930 году сидели мы раз у него. На столе красное вино, самовар. Прочитал он свое новое стихотворение… А я слыхал от поэтов, что Маяковский только что вошел в РАПП[9].
— Скажите, Дим Димыч (так я называл его, а он меня — Алексеич), почему и зачем вы в РАПП вошли?
Он стал как-то невразумительно объяснять, что, мол, аудитория молодежная увеличивается… Как будто Маяковскому нужно было искать аудиторию!.. И, на несколько секунд задумавшись, добавил:
— Да я там имею дело только с Владимиром Андреевичем Сутыриным, а он человек умный.
Мне стало ясно, что вопрос этот для него еще болезнен, и темы этой я больше не затрагивал, перевел разговор на другое: неужели его никогда не тянет на «поэтическую поэзию», на чистую лирику? Не хочется иногда снять ногу с горла своей песни?
— Ведь вы же, Дим Димыч, поэт! Поэт, ну и агитатор и горлан…
— Нет, Алексеич, я агитатор, горлан, ну и поэт.
И рассказал я Владимиру Владимировичу к этому случаю эпизод, который вычитал у Верхарна, о том, как некий испанский гранд спросил Рубенса, правда ли, что он, Рубенс, в свободное от дипломатических дел время занимается живописью? На что Рубенс ответил: «Нет, в свободное от живописи время я занимаюсь дипломатией».
— Это, — сказал я, — случай, обратный вашему, Дим Димыч: политика уступила первенство искусству.
— Случай тот же, — сказал Владимир Владимирович, — эпоха не та. Дипломатничанье рубенсовское по-серьезному не нужно было ни ему, ни Фландрии, и только заносчивый гранд-хам мог думать, что Р у б е н с забавляется живописью! И уж, конечно, сам Рубенс знал, что его искусство человечеству неизмеримо нужнее, чем его дипломатическая деятельность, вероятно, и в самом деле бутафорская. А мы с вами живем в эпоху, когда искусство идет в народ через политику, а политика — через искусство… Вот почему ваше, дорогой товарищ, ходатайство о снятии ноги с горла моих песен удовлетворено не будет!
…Не раз встречались мы в артистическом клубе в Старопименовском переулке, в «Кружке друзей искусства и культуры». Маяковский приходил туда поужинать, посидеть со знакомыми и поиграть на бильярде.
И играл он тоже по-маяковски. Вокруг собирались все любители интересных партий. У него был точный прицел и мощный удар, и он мог бы бить хороших игроков, но со своим бурнопламенным темпераментом разгонял шары по всему бильярду, сталкивал их, вышибал за борты на пол, громыхал, громыхал и… проигрывал, чем, впрочем, нимало не огорчался.
И вот, не помню, 12 или 13 апреля 1930 года, он был в «Кружке», проиграл кому-то партию и, по условию, полез под бильярд. Затем у кого-то выиграл, и когда тот, ссылаясь на возраст и тучную комплекцию, запросил пощады, молил простить ему долг, Владимир Владимирович под общий хохот все-таки загнал толстяка под стол. Широко улыбаясь, оделся, ушел, и больше мы его не видели…
Четырнадцатого апреля я пришел утром на репетицию в Театр оперетты, которым тогда руководил, и когда кто-то сказал: «Слыхали, Маяковский застрелился…» — я сразу даже не уловил смысла этой фразы, настолько слова «Маяковский» и «застрелился» не сочетались друг с другом…
После репетиции я поехал на кинофабрику, где снимался. И там во всех углах звучала фамилия «Маяковский». Я позвонил к нему на квартиру. Подошла сестра поэта, Ольга Владимировна.
— Алексеев?.. Ох, приезжайте…
