И тогда правоверные арабескисты, падедеисты, фуэтисты вознегодовали: Голейзовский покушается на вековые традиции! Голейзовский кощунственно разрушает каноны! Он на потребу хлынувшим в театр малокультурным профанам вульгаризирует то, чем восхищались наши предки! И его то выгоняли из Большого театра, то опять звали. Постановки его то мариновали, то через некоторое (иногда до скрежета зубовного длительное!) время все-таки выпускали на свет божий, ибо и защитники у него были отнюдь не слабоватые. И Анатолий Васильевич Луначарский был «за», когда педанты были «против», и Всеволод Эмильевич Мейерхольд был «за», и когда на одном обсуждении фарисеи вопили «против», он бросил им: «Прислушайтесь к Голейзовскому и не развивайте антимарксизм». И все-таки его «Скрябиниана» обошла сцены нескольких городов, прежде чем ее пустили в Большой.
А как любили работать с ним криводжиммистские танцоры и танцующие нетанцоры!
И он, оказывается, радостно вспоминал «Джимми» Откуда я знаю? Из маленького интервью у меня дома:
— Касьян Ярославич, вспоминаете вы хоть изредка работу в «Джимми?»
— Конечно! Потому что это был театр и молодежный и в то же время театр мастеров. И, что было самым приманчивым для нас, тогда молодых, не мирившихся с застоем в искусстве, — «Кривой Джимми» был театром, где мы, режиссеры, балетмейстеры, композиторы, могли делать всяческие эксперименты; любая новость, любое изобретение, любая художественная дерзость принимались в работу «в кредит»…
— Но ведь многое, если помните, потом на сцене проваливалось…
— …и никто не огорчался: мы опять придумывали, опять чудили, и… выходило!
— Но, Касьян Ярославич, давайте говорить честно. Ваши планы, ваши задумки полнее, глубже осуществлялись в психологических больших полотнах?
— Нне-ет… может быть… вероятно… Да!
— Так какая из, ваших больших работ вам дороже всего?
— Вероятно, «Скрябиниана», хотя я поставил ее еще в 1913 году с молодежью Большого театра…
— …и именно из-за нее, из-за этой работы, вы имели самые большие неприятности…
— …но и самые большие радости, когда однажды на репетицию пришел сам Скрябин и сказал мне: «Вы на правильном пути!» И я был счастлив!
А юмор не был чужд Голейзовскому и в жизни и в танце! И «Музыкальную табакерку» Лядова он и Петрицкий инсценировали, и пародию «Уголок цирка» мы с ним придумали, и даже из скороговорки «Жил-был Як» он сделал «японский балет»! И не так уж мы молоды были (мне за тридцать, ему под тридцать), а неспокойные натуры, — и захотелось нам высмеять доморощенных «европейцев»: ведь и тогдашние предки сегодняшних ультратанцоров кривлялись в шимми, фокстротах, чарльстонах не хуже, чем нынче их внуки и внучки в рок-н-роллах, шейках (нет, все-таки похуже — теперешние деды и бабки тогда не додумались еще до осьминого- и паукообразных вывертов!). И поставил Касьян Ярославич очень смешную пародию. Но возникло у нас беспокойство. Часто под видом высмеивания протаскивают на сцену весьма сомнительные и соблазнительные анекдотики, песенки, мимические сценочки — так не станет ли и наша пародия эталоном? Примером для подражания?
Тогда придумали мы вот что. Сперва показали этакий гнусноватый сверхсалонный танец, и когда доведенные до полного изнеможения танцоры почти уползали со сцены, на втором плане резко раздергивался занавес, и…
Во всю сцену — огромная рама. В ней точно воспроизведенная картина Репина «Бурлаки». Но это живые люди. И вот мощный голос Федора Ивановича Шаляпина запевает «Много песен слыхал я в родной стороне…», бурлаки подхватывают «Эх, ухнем!» и идут… идут, выходят из рамы, тянут с натугой свои лямки и идут… идут… уходят. На сцене пейзаж — Волга… Занавес.
То ли резкая смена впечатлений, то ли противопоставление пошлого танцкривляния тяжкому труду, но зал всегда молчал… молчал, может быть, полминуты… Казалось — провал. А потом (что уже не, раз описывалось) единодушные аплодисменты (на которые танцоры не хотели выходить — неловко!).
Все это, конечно, сопровождалось конферансом, чуть-чуть разъяснительным.
Да, учился изобретать, оттачивал свое молодое мастерство Касьян Голейзовский в театре «Кривой Джимми».
Когда все это уже было написано, вышел очередной номер журнала «Театр». И я был приятно удивлен, опять (через столько лет) увидев наши фамилии в одном и том же журнале! Если обо мне Павел Александрович Марков в своих воспоминаниях написал несколько строк, очень хороших (и потому показавшихся мне убедительными и правильными!), то о Голейзовском, о его работе почти во всех статьях, посвященных международному конкурсу артистов балета, пишут восторженно: и «необходимо сказать самые теплые слова», и «рафинированная пластика», и «одно из самых ярких впечатлений», и «особая удача», и, наконец, Майя Плисецкая называет его творчество «бриллиантом чистой воды»!
