– Не надо! – уже тише, но всё с тем же нажимом, повторяет вновь.
И, вдруг, внутри меня почему-то наивно возникает надежда, что сейчас он позовёт меня с собой.
Но он не зовёт.
– Ну что – давай прощаться, девочка моя? – грустная улыбка трогает уголки его губ, а глаза красноречиво говорят: «Я тебе говорил, что скоро уеду. Помнишь?».
Я молчу и только растерянно пожимаю плечами. Обхватываю себя руками, возводя дистанцию в защитном жесте, и опускаю голову, не в силах вынести этот взгляд.
– У меня не осталось ни одной фотографии с тобой … на память, – словно со стороны слышу свой потерянный, сдавленный голос.
Тогда он делает ещё один шаг вперёд, почти касаясь телом моих перекрещенных рук, которые тут же сползают ниже, ослабляя защитную хватку. Берёт кисть моей правой руки и прижимает ладонь к моей груди, туда, где бьётся сердце, накрывая её своей.
– Фотографии должны быть здесь! И только здесь!
Я чувствую, как моё сердце замирает внутри.
Всё так же упорно не поднимаю взгляд, потому что знаю, если сейчас посмотрю на него, то не выдержу и заплачу. А я не хочу, чтобы он снова видел мои слёзы! Только не сейчас!
Тяжёлый сокрушённый вздох, услышав который он подаётся вперёд, касается лбом моего, и замирает. Я закрываю глаза.
Лёгкое прикосновение губ, которые тоже замирают. Я не отвечаю.
Отстраняется, отступая чуть назад. Но, уловив моё еле заметное движение за ним, тут же приникает обратно в поцелуе. Я просто не могу не ответить, чёрт бы его побрал! И я отвечаю.
Этот поцелуй не похож на предыдущие. Это тёплый, нежный и печальный поцелуй двух близких людей, прощающихся навсегда. И я чувствую его дыхание, струящееся в меня лёгким тёплым бризом, и отчётливо слышу весёлые голоса супружеской пары где-то рядом, и детский смех.
После открываю глаза и, сделав над собой усилие, всё же поднимаю на него взгляд. Да, мне это показалось вчера – пятнышко цвета янтарного мёда вокруг зрачка по-прежнему на месте. Никуда оно, конечно же, не делось!
Кир убирает ладонь с моего сердца и отступает на шаг назад. Ещё один. И ещё.
Поднимаю руку с вытянутыми в сторону большим пальцем и мизинцем и прижатыми к ладони остальными тремя.
– Hang loose! – шепчу одними губами, улыбаясь ему, тепло и грустно, чувствуя, как глаза всё-таки заполняет предательская влага, и я на секунду закрываю их, чтобы загнать её обратно … внутрь.
– Hang loose! – улыбается точно так же и шепчет в ответ, повторяя мой жест.
Разворачивается и идёт к открытой двери автомобиля.
Что-то резко перехватывает дыхание и сдавливает больно грудь, внутри. Судорожный вдох. Ещё крепче обхватываю себя руками.
Перед тем как сесть в машину, он оглядывается и несколько секунд смотрит на меня, словно запоминая. Садится внутрь, поворачивает ключ зажигания и захлопывает дверь. Внедорожник медленно трогается с места, и я провожаю его взглядом, пока он не скрывается за поворотом.
Пальцы с силой сжимают оставленный на память сувенир.
А у него не осталось ничего на память обо мне. Совсем ничего, кроме этих фотографий, которые – здесь. Прижимаю коробочку с фумигатором к груди, туда, где не слышно ударов сердца.
Я стою в своей комнате, у зеркала. Медленно вожу массажной щёткой в волосах, расчёсывая их по всей длине.
Весь этот долгий, очень долгий, грёбаный день мне его не хватает. Не хватает так сильно, что я физически ощущаю внутри боль. И никак, ничем не могу себя отвлечь: ни купанием в море под тёплыми солнечными лучами, ни расслабляющей музыкой в плеере, ни вкусной едой в одном из любимых ресторанов на набережной, ни общением со встреченными знакомыми, от которых я быстро сбежала, потому что не хочу никого видеть и ни с кем общаться. Не могу сейчас!
И только вечером эта боль утихает, оставляя внутри глубокую печаль. Печаль о чём-то несбывшемся. О том, что осторожно и ярко расцветало внутри, но два коротких слова своим отрывистым звучанием разбили это хрупкое нечто на мелкие осколки –
