«Бабушка (С. М. Панаева. —
«Бабушка меня страшно балует: выписывает одну книгу за другою. <…> теперь уже читаю «Айвенго», в которое впиваюсь не менее чем в «Князя Серебряного». <…> и мне особенно нравится место, когда Ричард Львиное Сердце на вопрос: кто он? — поднимает забрало и говорит: «Я, Ричард Английский».
В пермском доме Дягилевых была большая библиотека, постоянно пополняемая русскими и зарубежными изданиями. Сочинения Пушкина, Гоголя, Тургенева и Толстого пользовались особенной любовью. В семейных разговорах, как сообщает Е. В. Дягилева, часто мелькали «цитаты, очень забавно и кстати внесённые в домашний обиход с полок библиотеки». Чтение для Сергея превратилось в страсть: он залпом поглощал книгу и тут же искал новую. Летом 1887 года он писал из Бикбарды: «Я нашёл у дяди Вани «Ледяной дом» и читаю его с увлечением. Старая вещь, но очень интересная[20]. Кроме того, мы читаем вслух с Маришей и Павкой две статьи Страхова о Дарвине и <…> мне сказали, что я настолько развит, что могу это читать. Страхов — знаменитый славянофил»[21].
В бикбардинском кругу было принято обмениваться мнениями о прочитанных книгах. Так, например, роман И. А. Гончарова «Обрыв» Сергей подробно обсуждал с бабушкой, дядей и кузенами, а потом в письмах с Еленой Валерьяновной: «Милая маменька, как это ты говоришь, что Марфинька не дура, — во всём романе можно подчеркнуть несколько фраз, которые ясно доказывают это. <…> Что в ней глубокого? Это человек, у которого желания не перелетают через частокол. Разве это — ум? «Божий младенец», — ты говоришь: так что же из этого, конечно, Христос сказал: «Будьте чисты, как дети!» Она и чиста, она — не дрянь какая-нибудь, и если бы ей было восемь лет, то это был бы прелестный тип, а для девятнадцатилетней бабы — что же такое: дурочка». Наконец, заметив, что он «слишком увлёкся «Обрывом», Серёжа вдруг заявил: «Вообще вещь прелестная, если пропустить страниц 300, которые только затягивают ход романа».
Книги по искусству, которые собирал дед Павел Дмитриевич, тоже интересовали Сергея и, забывая о времени, он полностью погружался в созерцание воспроизведённых в альбомах картин. «В шкафу у деда хранились великолепные издания музеев Мюнхена, Флоренции, Парижа, — вспоминал Павел Корибут-Кубитович. — Дед позволял рассматривать их в своём присутствии, и Сергей уже с детства знал имена и произведения многих великих художников». Серёжа и сам иногда занимался рисованием, но не особенно им увлекался, в отличие от Елены Валерьяновны, которая с детства любила рисовать. Среди её сохранившихся рисунков 1870-х годов есть сцены из водевилей, ставившихся в петербургском доме Панаевых, в том числе с портретными изображениями П. П. Дягилева и А. В. Панаевой. К следующему десятилетию относится замечательный акварельный портрет супруга в костюме Тараса Бульбы, в котором он «блистал» на костюмированном балу в Офицерском собрании в Перми, а также несколько пейзажей с видами Бикбарды.
«Удивительное чувство к Бикбарде. Точно привязанность к живому существу. Всякий раз, когда я возвращаюсь в неё, я испытываю очарование этого уголка Прикамья и аромата, которым она обладает», — думала Елена Валерьяновна, выходя из дома и взяв с собой акварельные краски, кисти и бумагу. Она прошла мимо винокуренного завода, деревянной мельницы, перешла шумную плотину и оказалась на противоположной стороне большого пруда. Встревожив сонмы стрекочущих кузнечиков, она шла вдоль берега по буйно растущей луговой траве, пока не выбрала наиболее удачное место для рисования. Отсюда Бикбарда была видна как на ладони.
В её композиции, намеченной слабым, без нажима, карандашом, на ближнем плане появились бикбардинский пруд, плотина, несколько разбросанных на низком берегу пруда заводских зданий. За ними, уже на высоком берегу, в центре возвышались двухъярусная колокольня и изумрудно-бирюзовый купол Рождество-Богородицкой церкви. Левее виднелись зелёные крыши нескольких корпусов дягилевской усадьбы, утопающей в тёмной зелени сада. К господскому дому с низкого берега поднималась широкая, обсаженная с обеих сторон липами дорога. Ещё одна дорога, более узкая и крутая, ответвлялась от начала плотины и вела к двухэтажному красно-кирпичному дому управляющего заводом. Через дорогу от этого дома был так называемый «колокольчик», располагавшийся на выступе над крутым берегом, где стояли столб с колоколом и будка для сторожа.
