В №1-2 «Русской Мысли» за 1923 г. есть также статья С. «Отношение к русской интеллигенции в Советской России и за рубежом». Есть все основания раскрыть авторство С.С. Ольденбурга. Его обычный псевдоним приблизительно соответствует и заявленным данным: «решаюсь заговорить на эту тему потому, что моё положение недавно покинувшего Совдепию является до некоторой степени срединным: с одной стороны я уже “эмигрант”, с другой – я пробыл четыре года в Совдепии и в прошлом органически связан с интеллигенцией». 4 года это 1917-1920, с некоторыми перерывами. Органическая связь – про отца и всё его окружение. Ценным поэтому будут его отсылки на опыт частных разговоров. Свои суждения автор подкрепляет ссылками на А.В. Амфитеатрова, который печатал в «НРЖ» «Горестные заметы», упоминая там и С.Ф. Ольденбурга. Автор статьи доказывает, что даже оставшаяся при большевиках интеллигенция, склонная к обвинениям в адрес Императорского правительства, понимает что причины революция лежат не в отсутствии ответственного перед Г. Думой правительства, а в «культурных ненормальностях русской жизни», т.е. в разрыве между левой интеллигенцией и народом.
Далее С.С. Ольденбург утверждает: распространённое мнение, «что большевизм осуществляет только то, о чём десятилетиями мечтала русская интеллигенция, притом не только левая, но и правая, не слишком уже далёким от истины». Эта мысль получает обоснование далее на массе примеров революционного догматизма интеллигенции. Предъявляя монархической власти бесконечные утопические претензии за отсутствие рая на земле, интеллигенты не понимали, «сколько в действительности они сами проявляли ранее и праздности, и высокомерия, и избалованности, а зачастую и насилия». Это своё революционное помрачение интеллигенция осознала только «за скудной трапезой», «в холодной и еле освещённой комнате», где многие оказались в результате желанного ими свержения Царя. Рабочему и крестьянину «при Николае жилось куда лучше», чем после революции, но интеллигенции стало ещё намного более хуже. «Эту же фатальную психологическую черту обнаружили и многочисленные эпизоды первого периода революции, когда бунтари стремились своими захватами не столько улучшить своё положение, пограбив в свою пользу, сколько бессмысленно нанести вред другому». С.С. Ольденбург тем самым даёт прекрасное разоблачение лживой мифологии о том, будто революция произошла из-за бедности и нужды народа. Эти превосходные точные его наблюдения говорят об умении историка подмечать самое важное.
То что революция ничего не дала народу в области культуры видно по таким примерам, как попытки “демократизировать” оперу, которую раньше посещали только представители дворянской элиты. Узнав, что революционеры хотят их облагодетельствовать, обрадованные рабочие пошли на оперу со знамёнами и под оркестр. Но ознакомившись с оперой, рабочие потеряли всякое желание дальше пользоваться такими завоеваниями революции [«Историография культуры и интеллигенции советской Сибири» Новосибирск: Наука, 1978, с.182].
Большевики не видели самостоятельной, внутренней ценности в культуре и занимались популяризацией множества произведений только потому что видели в них средство поддержания партийно-агитационной работы.
Учитывая откровенно антисемитские высказывания С.С. Ольденбурга в крайне правых изданиях, интересно сопоставить их с тем в какой форме он высказывался в журнале Струве, ссылаясь на общественное мнение: «не остаётся незамеченной и та сторона большевизма, которая не может не дать повода к пробуждению почти повсюду и росту юдофобских настроений и даже направлений». Это существенный довод Ольденбурга против приписывания зла большевизма и революции русской национальной культуре.
