Знать затаила дыхание и ждала, чем закончится дело. Никто не решался потревожить царя в его «уединении» в Александровской слободе. Но и тот уже начинал нервничать: неужели подданные так быстро забыли его?
3 января в Москву к митрополиту прибыл гонец с грамотой. В послании Иван Васильевич объявлял, что гневается на все духовенство, на бояр и окольничих, на дворецкого, казначея, конюшего, дьяков, на детей боярских, приказных людей — словом, на всех тех, кто так или иначе не разделял его взглядов на методы правления. В грамоте также указывалось на многочисленные злоупотребления, на расхищения казны людьми, которые управляли державой в то время, когда он еще был молод. Иван Васильевич жаловался, что бояре и воеводы разобрали себе, своим родственникам и друзьям государственные земли, накопили огромные богатства, но не заботились ни о государе, ни о государстве, притесняли христиан, убегали со службы, а архиепископы и епископы заступались за виновных и лишали самодержца его права казнить и миловать по своему усмотрению. В конце грамоты указывались причины его отказа от престола: поскольку государь не хочет более терпеть такое положение вещей и тягостную зависимость от приближенных, он предоставляет им полную свободу действий в разграбленной державе, а сам удаляется туда, где его Господь Бог наставит.
Гонец привез из Александровской слободы и другую грамоту, адресованную гостям, купцам и всему русскому народу. В ней говорилось, чтобы все московские люди не беспокоились: на них нет от царя ни гнева, ни опалы.
Сработано все было великолепно. С одной стороны, были названы весьма серьезные причины, по которым самодержец отказывался от престола, весьма внушительные, и мало кто осмелился бы оспаривать их. С другой стороны, государь как будто оказывался заодно с обманутым народом и прощал своих подданных, большей частью невиновных в злоупотреблениях и хищениях, чем настраивал большинство против притесняющего его меньшинства. Но и это был еще. не самый главный козырь в руках деспота. По сути, государство оставалось без главы в то время, когда находилось в войне с соседями. А внутренние распри, которые обязательно должны были последовать за такими событиями, делали государство беззащитным перед внешними врагами.
Цель была достигнута. Народ возроптал: «Пусть государь не оставляет государства, не отдает на расхищение волкам, избавит нас из рук сильных людей. Пусть казнит своих лиходеев!.. В животе и смерти волен Бог и государь!..» Бояре, служилые люди и духовные волей-неволей должны были вслед за народом говорить митрополиту: «Все своими головами едем за тобой бить государю челом и плакаться».
Митрополит остался в столице, охваченной беспорядками. К обиженному самодержцу отправились новгородский архиепископ Пимен и другие, бояре и священники, в числе которых был и приближенный к Грозному архимандрит Левкий. Прибывших в царские палаты посланцев тотчас окружили стражей. Царь принимал их, словно врагов в военном лагере. Он терпеливо выслушал их льстивые слова в свой адрес и заверения в безграничной преданности. «Если государь, — говорили посланцы столицы, — ты не хочешь помыслить ни о чем временном и преходящем, ни о твоей великой земле и ее градах, ни о бесчисленном множестве покорного тебе народа, то помысли о святых чудотворных иконах и единой христианской вере, которая твоим отшествием от царства подвергнется если не конечному разорению и истреблению, то осквернению от еретиков. А если тебя, государь, смущает измена и пороки в нашей земле, о которых мы не ведаем, то воля твоя будет и миловать, и строго казнить виновных, все исправляя мудрыми твоими законами и уставами».
Царь обещал подумать. Через несколько дней он призвал подданных и подал им надежду возвратиться и снова принять жезл правления, но не иначе, как окружив себя особо избранными, «опричными» людьми, которым он мог бы всецело доверять и посредством которых мог бы истреблять своих лиходеев и выводить измену из государства.
