2 февраля он прибыл в Москву и повторил свои требования. Понятно, что никто не сопротивлялся его воле. Тогда Иван Васильевич предложил устав опричнины, продуманный им самим, а также его ближайшими фаворитами. Он состоял в следующем: государь создает себе отдельный двор и устраивает там свои порядки; выбирает себе бояр, окольничих, дворецкого, казначея, дьяков, приказных людей; отбирает себе особых дворян, детей боярских, стольников, стряпчих; набирает в Сытный, Кормовой и Хлебенный дворцы всякого рода мастеров и приспешников, а также стрельцов, которым он может доверять. Согласно уставу все владения Московского государства были разделены: Грозный выбрал себе и своим сыновьям города с волостями, которые должны были покрывать издержки на царский обиход и на царское жалованье служилым людям, отобранным в опричнину. В волостях этих городов поместья получали исключительно те дети боярские, которые были записаны в опричнину. Таких набралось 1000 человек. Те из них, кого царь набирал в других городах, переводились в опричные, а все вотчинники и помещики, имевшие владения в этих опричных волостях, но не выбранные в опричнину, переводились в города и волости за пределы опричнины. При этом самодержец оставлял за собой право расширить число «своих» городов и волостей, если ему не будет хватать доходов с уже имеющихся. В самой столице в опричнину были взяты некоторые улицы и слободы, из которых жители, не взятые в опричнину, выводились прочь. Вместо Кремля царь приказал строить себе другой дворец, за Неглинной — между Арбатской и Никитской улицами. Главная резиденция его оставалась в Александровской слободе, где все обустраивалось по его желанию. Вся остальная территория называлась земщиной и поверялась земским боярам: Бельскому, Мстиславскому и другим.
Устроившись в Александровской слободе, Иван Васильевич снова приблизил к себе своих фаворитов. Первые места среди них по-прежнему были отданы Басманову, Малюте Скуратову и Афанасию Вяземскому. Их дурное влияние хоть и распространялось на государя, но по большому счету они не имели тех широких полномочий, которые были у «избранной рады». Они позволили Ивану Васильевичу стать «самостоятельным» и вскоре увидели, что контролировать дела деспотичного царя уже невозможно.
Но фавориты пока еще были довольны своим положением. Они набирали в опричнину дворян и детей боярских, и вместо 1000 человек туда входило уже до 6000. Всем вновь избранным раздавались поместья и вотчины, отнимаемые у прежних хозяев. Последние лишались не только владений, но даже домов и всего движимого имущества. Случалось, что их в зимние морозы высылали пешком на необжитые земли. Новые же владельцы поместий и вотчин, уверенные в своей безнаказанности, позволяли себе всяческий произвол над крестьянами и вскоре привели их к такому разорению, что казалось, будто эти земли посетил неприятель.
Опричники давали особую присягу, в которой обязывались не только доносить обо всем подозрительном и неучтивом по отношению к самодержцу, но даже не иметь никаких контактов с теми, кто не входил в число избранных. По свидетельству летописцев, им даже вменялось в долг насиловать, предавать смерти земских людей и грабить их дома. Иностранцы, посещавшие Московию в те годы, писали, что символом опричников были изображение собачьей головы и метла — в знак того, что они кусаются как собаки, оберегая царское благополучие, и выметают всех лиходеев. Они же говорили, что «если бы сатана хотел выдумать что-нибудь для порчи человеческой, то и тот не мог бы выдумать ничего удачнее».
Любому доносу опричника на земского человека верили беспрекословно. Опричник везде и во всем был высшим существом, которому нужно угождать; земский же человек был существом низшим, лишенным царской милости, и его следовало обижать. Земщина представляла собой как бы чужую покоренную страну, отданную на произвол завоевателей. Понятия справедливости и законности на Руси исчезали, и на их место заступали сила и беззаконие.
Царский образ жизни свидетельствовал о его психическом помешательстве. Он завел у себя в Александровской слободе подобие монастыря, отобрал для него 300 опричников, надел на них рясы, сам себя назвал игуменом; Вяземского назначил келарем, Малюту Скуратова — пономарем, сам же сочинил для этой монашеской братии устав и вместе с сыновьями ходил звонить в колокола. В двенадцать часов ночи все должны были собраться у него для продолжительной полуночницы. В четыре часа утра ежедневно вся братия по царскому зову собиралась к заутрене, которая длилась до семи часов. Сам Грозный так усердно клал земные поклоны, что у него на лбу появлялись шишки. Затем, в восемь, все шли к обедне. Самодержец, как игумен, не садился со всеми за стол, а читал житие дневного святого. Он обедал один, когда его братия насыщалась.
