– Что ж, их и впрямь достаточно, – кивнул Виттельсбах и вновь бережно провёл пальцами по белой эмали золотого восьмиконечного креста. К наградам, равно как и к мундиру, он, подобно всем немцам, питал огромное почтение. – Но ваш царь юн, и всем правит Регентский совет. Где гарантия, что после взятия Петрограда у входящих в него персон не появится соблазн продолжить освобождение своих западных территорий?
– Не забывайте, перед вами сидит не просто член Регентского совета, но один из его сопредседателей.
– Вот именно. Всего-навсего
– Не дам, – согласился Голицын. – Сие чревато. Зато на моей стороне логика. На сегодняшний момент мы слишком увязли в болоте войны с теми же большевиками. Овладев их главным гнездом, свитым в Петрограде, мы лишь вытащим ноги из трясины. Однако до выхода на сушу нам шагать и шагать, продолжая выкорчёвывать красную нечисть. Причём именно на своих
– Хотите сказать, будто готовы смириться с тем фактом, что они останутся в наших руках.
– Лгать не стану и такое утверждать не берусь. Скажу иное. Ближайшее окружение Алексея Николаевича хорошо понимает важность последовательного решения задач. Не стоит хвататься за возведение в доме крыши, пока стены до конца не выстроены. Возведение же их займёт изрядное количество времени, не менее года. Это по самым оптимистическим прогнозам. И мой государь даёт слово…
– А далее? – перебил Виттельсбах. – Получается, спустя год вы и царь сочтёте себя свободными от обещаний и…
– Не стоит беспокоиться. Далее мы вновь с вами встретимся и всё обсудим. Причём заранее. Скажем, через десять месяцев, дабы у нас имелось достаточно времени для вдумчивого разговора и согласования наших последующих действий. Разумеется, если к тому времени война не окончится, – сделал хитрую оговорку Голицын. – Но, как мне кажется, для вас куда важнее
– Трагически погибшем, – задумчиво повторил генерал-фельдмаршал. – Кстати, пользуясь случаем, не могли бы вы удовлетворить моё любопытство относительно подлинных обстоятельств его смерти? Слухи, дошедшие до меня, больше напоминают романы некоего господина Уэллса. Причем весьма разнообразные слухи, вплоть до его… распятия на кресте.
– Увы, но это истинная правда, – подтвердил Голицын. – Вспоминать крайне неприятно, посему буду предельно краток. Он вышел к нашим преследователям с крестом в руках, жертвуя собой и тем самым изрядно задержав погоню. На этом кресте красные латышские стрелки, посланные за нами большевиками, его и распяли. Кстати, убийство было задумано петроградскими властями изначально, притом всей царской семьи, включая детей. С этой целью большевики и попустительствовали побегу на первоначальном этапе. Вот только далее пошло не по их плану. Хотя главного они добиться сумели.
– Я уже слышал об этом, однако… Согласитесь, распятие на кресте звучит слишком невероятно, чтобы бездоказательно в него поверить, – недоверчиво уставился на него Виттельсбах.
В его мозгу, с младых лет пропитанном идеей о безоговорочном подчинении властям и незыблемом порядке, который не просто нельзя нарушать, но и помышлять об этом – преступление, не укладывалось сообщение князя. Вдобавок такая дикая казнь, отдающая даже не средневековьем, а каким-то запредельным первобытным варварством… Было отчего усомниться.
Виталий сунул руку в вещмешок и, достав ещё одну газету, протянул её генерал-фельдмаршалу.
– Я видел это, – буркнул тот. – Но сомнения у меня остались. Эти газетчики ныне стали столь виртуозны в изготовлении фальшивок, именуемых новомодным словечком «монтаж»…
– Даю слово офицера: снимок сделали лично при мне в тот день, когда мы отбили тело царя у латышей. По счастью, в станице отыскался фотограф, успевший запечатлеть Николая Александровича до его снятия с креста.
– Ungehört[12], – после длительной паузы прошептал потрясённый Виттельсбах и вдруг спохватился. – Позвольте, вы сказали «сделан при вас». Не означает ли оно…
