Народный Председатель с размаху врезал по столу кулаком. Старинное изделие всеми позабытого мастера отозвалось едва слышным гулом. Как видно, тот столяр был неплохо осведомлен о привычках власть имущих, понимал, для кого предназначался сей предмет обихода, и не поскупился на дерево для массивной столешницы и прочных ножек. Поэтому стол благополучно пережил всех царей, а позднее - Народных Председателей, в привычки которых входило лупить по нему кулаком, увесистыми пачками государственных бумаг, особая важность которых придавала им дополнительный вес, а также просто башмаками. Впрочем, башмаком по нему стучали лишь однажды, в то время, когда его (стол, не башмак) покрывало красное сукно, так что даже его (башмака, не стола) лакированная поверхность не понесла особого урона. Нынешний же Председатель, хоть и выглядел страшным во гневе, особым телосложением не отличался. Удар у него получился довольно хилым. Такой без труда смогла бы выдержать даже обычная школьная парта. Например из серии производимых Телешинским древпромкомбинатом хлипких уродцев, не живущих в буйной молодежной среде и двух лет.
Подумав, Народный Председатель ударил кулаком по столу еще раз. Навытяжку сидящий напротив него Дуболом верноподданнически вздрогнул, продемонстрировав почтительное уважение начальному гневу. Впрочем, несмотря на обычную толстокожесть, на сей раз он в самом деле казался смущенным больше, чем обычно.
– Что значит "отказываются"? - прошипел Треморов, в упор уставившись на Директора Общественных Дел. - Я тебя, гада, по стенке размажу! Как они могут отказаться, у нас же с ними протоколы подписаны, б…, протоколы о намерениях! Кто, интересно, с ними так разговаривал, что они отказываться начали? Не ты ли лично, дубина, идиот, дурак деревенский!? Что они говорят?
Дровосеков попытался сглотнуть липкий комок в горле. Комок не проглатывался. Директор ОД прекрасно представлял, чем может закончиться разговор с Самим в таком состоянии. Ему вовсе не улыбалось оказаться на должности почетного пенсионера сразу после нового восхождения к вершинам власти.
– Ихний торгпред…
Дуболом прокашлялся, и комок наконец-то пропал из горла. К нему быстро возвращалось то холодное самообладание, которое большинство окружающих, исключая проницательного Треморова, принимало за невозмутимость ограниченного, если не тупого, человека. Прошли те времена, когда гонцов с плохими вестями приказывали казнить на месте. Да и шеф не из тех людей, что с легкостью разбрасываются проверенными кадрами. Дровосеков еще раз на всякий случай прокашлялся и начал сначала.
– Ихний торгпред заявил, что ихнее правительство не может предоставить нам очередной кредит. У них, видите ли, вызывает серьезную озабоченность наша способность расплатиться даже по процентам с прошлых займов. В этой ситуации, мол, ихние банковские структуры озабочены нашим финансовым положением и не хотят финансировать наши закупки продовольствия даже под гарантии ихнего правительства. Более того, они намерены в ближайшее время потребовать от нас расплатиться по долгам десятилетней давности, и продлевать отсрочки выплат они не собираются, - Дуболом снова откашлялся. - В общем, шеф, они намерены трясти нас как липку. И еще… - Он нерешительно замолчал.
– Ну, давай, давай, не тяни резину, - рявкнул на него Треморов. Его лицо все еще оставалось багровым, как у астматика в бане, но лихорадочный блеск из глаз уже пропал. Дуболом заключил, что гроза пронеслась стороной или, по крайней мере, не над его головой. На головы других же ему было глубоко наплевать, так что он послушно продолжил:
– После официального приема, ну, на банкете, этот негритос отвел меня под ручку в сторонку и с такой поганой улыбочкой начал рассуждать про всякую херню. Ну, про наше тяжелое финансовое положение, о падении цен на нефть на сахарском рынке, о том, как он нам сочувствует. Еще о том, что он бы и рад поспособствовать, да вот ихний Парламент крайне негативно - так и сказал, шеф! - крайне негативно относится к отсрочке свободных демократических президентских выборов в нашей стране, мол, какими бы причинами это ни вызвано…
