Почти три десятилетия он оставался верным другом, а потом и соратником пареньку из детдома, с которым судьба свела его в отрочестве. Заморышу с голодным взглядом тогда, могучему изворотливому Народному Председателю сегодня. Страна развивалась, росла, ученые открывали законы природы, а рабочие плавили сталь, из которой потом делали мощные танки. О да, его заслуга в том, что страна процветала, немалая. И, конечно, приходилось избавляться от горластой, но пустой мелюзги, что-то кричавшей по грядущую катастрофу, деградацию промышленности, умирающую деревню, и вообще пользовавшейся временными затруднениями, чтобы обратить на себя внимание. С такими разговор был короткий. Или срок за тунеядство, или психиатрическое обследование правильными врачами, или суд за мужеложество… Кому-то давали и уголовные статьи, если позволяла должность или находился повод. Но по пустякам, конечно, не зверствовали. Каждый человек мнит себя пупом земли, и если за это отрывать головы, придется отрывать их всем. Пусть себе мнят, но только тихо, про себя. На кухне или в узком кружке таких же пустоголовых интеллигентов. Редко, очень редко приходилось идти на крайние меры, и все было к лучшему. К процветанию страны. А сколько удовольствия начальник канцелярии получал, когда удавалось зацепить настоящую банду - убийц, насильников, воров! Интеллигентишки хотя бы полагали, что пытаются помочь стране. Эти же внаглую рвали ее на куски, и их чаще всего живыми не брали. Без разбору - сам воровал или только на стреме стоял. Временные трудности на то и временные, что никогда не ослабляют организм по-настоящему. А паразитирующие на нем в момент недомогания простейшие рано или поздно окажутся уничтоженными иммунной системой.
Но чем дальше, тем больше становилось понятным, что временные трудности плавно переходят в постоянные. Экспорт зерна, с таким трудом налаженный в страшную эпоху Железняка ценой жизней десятков тысяч кулаков, жадно прячущих зерно в ухоронках, из реки превратился сначала в ручеек, а потом иссяк совсем. А еще потом страна впервые начала закупать хлеб за границей. Один пожилой грузный сахарец, матерый и опасный враг, которого, по слухам, уважал даже Вождь, узнав об этом, заметил, что боялся умереть от старости, но, видимо, умрет от смеха. Жестоко усмиренная и введенная в рамки крестьянская вольница, давно забывшая веселые времена Разгуляя, так и не превратилась в хорошо отлаженную машину по производству продуктов. Стада хирели, урожаи падали, и даже удобрения, тоннами засыпаемые в тощую землю, не спасали. Только нефть, которой Сахару обделила матушка-природа, и спасала страну от голода.
Не лучше вели себя и рабочие. Лишенные вечной угрозы занесенного над головой топора, они все больше и больше ленились и хуже работали. Брак временами достигал немыслимых количеств, и даже штампик качества получил в народе обидное прозвище "лучше не можем". Техника на заводах разворовывалась, кажется, быстрее, чем поставлялась туда. Новейшие станки с числовым управлением, оставленные по недосмотру в заводском дворе, за две-три ночи раздевались до основания. Стоимость дорогущей электронной схемы у скупщика равнялась одной бутылке водки, а шла она на производство средневолновых приемников отвратительного качества, через которые потом неслись вражеские радиоголоса.
Нет, конечно, тайная полиция боролась и с этими негативным явлениями. Расхитителей штрафовали, заставляли возмещать ущерб, иногда даже отправляли на принудработы - но лучше работать они не начинали. Даже просто уволить их директор завода не мог или не хотел - план всегда горит, да и как плохо относится к человеку, который по мелочи делает то же, что ты - по-крупному? И все чаще и чаще среди преступников оказывались свои - лейтенанты, капитаны, полковники…
Временами в своем пустом тихом кабинете Шварцману казалось, что паутина, прежде сплетенная из стальных канатов, рвется и расползается на части, словно гнилая пенька. Контроль незаметно ускользал из рук, и чувство бессилия все чаще заставляло горбиться в уютном кожаном кресле. В такие моменты он все острее ощущал приближающуюся старость. Но волчьи повадки снова брали верх, и он опять и опять размышлял, приказывал, побеждал и торжествовал.
Сейчас же чувство бессилия отступать не собиралось.
