— Хорошо, не буду, ведь я здесь, любимый, я счастлива и, благодаря Богу, спасена и возвращаюсь к жизни; в эту прекрасную благоухающую ночь, когда все говорит о любви, я рядом с тобой. Слушай: тебе не кажется, что ты слышишь ангелов и они шепчут друг другу слова, похожие на наши?
Девушка замолчала и прислушалась.
В это время подул легкий ветерок и взметнул длинные волосы Мадлен; кончики душистых локонов коснулись лица Амори — слишком слабый для подобного ощущения, он в свою очередь откинул назад голову и испустил глубокий вздох.
— Ах, смилуйся, — прошептал он, — смилуйся, Мадлен, пожалей меня!
— Пожалеть тебя, Амори! Но разве ты несчастлив? Ах, я не знала, но мне кажется, любимый, что я на Небесах.
Скажи мне, разве счастье, подобное нашему, — это не то блаженство, что нас ожидает в раю? Разве существует или может существовать большее счастье?
— О да, да, — шептал молодой человек, открывая глаза и видя прекрасную голову Мадлен, склоненную над ним, — о да, еще большее.
И он обвил руками шею девушки, приблизив свою голову к ее голове так, что ее волосы вновь касались его лица, ее дыхание касалось его дыхания.
— И каково оно, Бог мой? — спросила Мадлен.
— Надо сказать, что любишь, одновременно слившись в одном поцелуе… я люблю тебя, Мадлен.
— Я люблю тебя; Ам…
Губы молодого человека коснулись в этот миг губ девушки, и слово, начатое с невыразимой любовью, закончилось криком от невыносимой боли.
При этом крике Амори живо отпрянул; капельки пота выступили на его лбу. Мадлен упала на скамью, держа одну руку на груди и прижав другой рукой свой платок к губам.
Ужасная мысль промелькнула в голове Амори; он упал на колени перед Мадлен, обнял ее и отнял платок от рта.
Несмотря на темноту, он смог увидеть, что на нем были пятна крови.
Тогда он подхватил Мадлен на руки и бросился бежать как безумный, он внес ее, молчаливую и задыхающуюся, в ее спальню, положил на кровать и, подбежав к звонку кабинета д’Авриньи, потянул за шнур, едва не оборвав его.
Затем, понимая, что не сможет вынести взгляда несчастного отца, он выбежал из спальни и, подобно человеку, совершившему преступление, укрылся в своей комнате.
Амори провел там целый час — молча, не дыша, слушая за приоткрытой дверью все шумы, какие раздавались в доме, не осмеливаясь спуститься и спросить, что случилось, и ощущая все пытки, отделяющие сомнение от отчаяния.
Вдруг он услышал шаги по лестнице: они приближались к его комнате, и наконец он увидел на пороге старого Жозефа.
— Ну, Жозеф, — прошептал он, — как Мадлен?
Жозеф, ничего не отвечая, протянул Амори письмо.
Это письмо было одной-единственной строкой, написанной г-ном д’Авриньи:
Легко понять, какую ужасную ночь провел Амори.
Его комната находилась над комнатой Мадлен. Всю ночь он провел лежа на полу, приложив ухо к паркету, и вставал только, чтобы открыть дверь в надежде увидеть проходящих слуг, у которых он мог узнать новости.
Время от времени он слышал быстрые шаги г-на д’Авриньи, свидетельствующие о том, что кризис усиливается; иногда раздавался кашель, разрывавший ему грудь.
Наступил день; мало-помалу шум в комнате Мадлен стих, и Амори надеялся, что она уснула.
Он спустился в малую гостиную, долго прислушивался у двери в спальню, не осмеливаясь зайти, не желая подняться к себе, как будто прикованный к месту.
Вдруг дверь открылась, Амори отступил на шаг: это был г-н д’Авриньи, выходивший из комнаты Мадлен; потемневшее лицо его при виде Амори приняло оттенок ужасающей суровости.
Амори почувствовал, что ноги его не держат, и упал на колени, прошептав одно слово: "Простите!"
Он оставался так некоторое время, простерев руки и не смея поднять склоненную голову; грудь его сотрясалась от рыданий, а слезы лились на пол.
Наконец, он почувствовал, что г-н д’Авриньи взял обе его руки в свою; рука его была холодна как мрамор.
— Встаньте, Амори, — сказал он ему, — это не ваша вина, это вина природы: для одних любовь это живительное притяжение, для других смертельное прикосновение. Я предвидел все это и потому хотел, чтобы вы уехали.
— Отец мой, отец! — воскликнул Амори. — Спасите ее, спасите! Пусть я даже больше ее не увижу.
— Спасти ее!.. — прошептал г-н д’Авриньи. — Вы думаете, что меня надо просить, чтобы я ее спас; это не меня надо просить, Амори, а Бога.
— У вас нет никакой надежды? Значит, мы приговорены безвозвратно?
— Все, что человеческая наука может сделать в подобном случае, — ответил г-н д’Авриньи, — будьте спокойны, Амори, я сделаю, но наука бессильна, и это я вам говорю, против болезни, достигшей стадии, в которой теперь находится Мадлен.
И две большие слезы упали с помертвевших век старика.
Амори ломал руки с таким отчаянием, что старый врач пожалел его.
— Послушай, — сказал он молодому человеку, прижимая его к сердцу, — у нас одна задача: сделать так, чтобы смерть ее была как можно более легкой. Я — своим искусством, ты — своей любовью. Выполним эту задачу преданно; поднимись к себе, и, как только тебе можно будет увидеться с Мадлен, я тебя позову.
