Когда он завершил разбор собственных мучений, когда он шаг за шагом описал тревоги, связанные с болезнью его ребенка, когда он дал точный перечень страданий, убивающих нас троих, они назвали его своим учителем и своим королем.
Это действительно так! Какое глубокомыслие! От него ничто не ускользнуло, ничто! Это чудо исследования! Он увидел все так, как увидел бы сам Бог.
А он тем временем вытирал пот со лба, ибо последняя надежда уходила: было ясно, что он не ошибся.
Но, если он не заблуждается в анализе появления, течения и развития болезни, может быть, он ошибся в избранном пути лечения?
Он заговорил о средствах, примененных в борьбе с недугом. Он перечислил способы лечения, заимствованные в познаниях других и найденные им самим. Он назвал приемы, использованные им для борьбы с хроническим туберкулезом. Что еще можно было сделать?
Он думал об одном лекарстве, но оно оказалось слишком сильным; он подумал о другом, но оно оказалось слишком слабым. Он обращался к своим собратьям, поскольку считал, что приблизился к той непреодолимой стене, которая ограничивает человеческое знание.
На мгновение ученые мужи замолчали, и я увидел проблеск надежды на лице г-на д Авриньи.
Вне всякого сомнения, он ошибся; разумеется, он не знал надежного средства, и сейчас его ученые собратья, прослушав его детальный анализ, смогут предложить простое и действенное лекарство для спасения его дочери… Вот почему они молчали и сосредоточенно размышляли.
Но, увы, это было молчание, вызванное восхищением и удивлением, и вскоре похвалы возобновились, еще более цветистые и устрашающие в своей безнадежности.
Господин д ’Авринъи — слава французской медицинской науки.
Все, что было в силах человеческих, он сделал. Ни одной ошибки, ни одного неверного шага. Они присутствовали при необычайном зрелище и восхищены той длительной борьбой, какую человек вел с природой; границы науки раздвинуты\, однако больше ничего нельзя сделать, все средства науки исчерпаны. Если бы пациент не был поражен изначально смертельной болезнью, он бы излечил его. Но какое бы чудо он ни совершил, ясно, что через две недели пациент умрет.
Я увидел, как при этих словах г-н д ’Авриньи побледнел, ноги у него подкосились, и он, рыдая, упал в кресло.
"Но, сударь, — спросили у него доктора, — почему вы так заинтересованы в этом пациенте?
"Ах, господа! — воскликнул бедный отец дрожащим голосом. — Это моя дочь!"
Больше я не мог сдерживаться. Я вбежал в кабинет и бросился в объятия г-на д Авриньи.
