Отныне я буду жить один в моем доме в Виль-д’Авре. Со мной будет мой старый слуга Жозеф. Я буду выходить только на кладбище, где покоится Мадлен и где скоро упокоюсь сам. Я не буду принимать никого, даже моих лучших друзей. Они должны отныне считать меня умершим. Я больше не принадлежу этой жизни.
Первого числа каждого месяца я буду принимать вас, только вас двоих. Вы расскажете о своих делах и узнаете о моих.
— Но, мой дорогой дядя, что будет со мной? — воскликнула Антуанетта, заливаясь слезами. — Одинокая, покинутая, без вас, Боже! Что со мной будет? Скажите же!
— Неужели ты думаешь, что я не подумал о тебе? — отвечал г-н д’Авриньи. — Неужели я забыл о тебе, проявившей себя преданной, любящей сестрой моей дочери?
Поскольку Амори уже достаточно богат, имея отцовское наследство, я сделал завещание, по которому тебе остается после моей смерти мое состояние, а начиная с сегодняшнего дня — состояние Мадлен.
Антуанетта сделала протестующий жест.
— Да, я знаю, — продолжал г-н д’Авриньи, — все это богатство тебе безразлично. Тебе нужна любовь, благородное сердце. Так вот, послушай, Антуанетта, тебе нужно выйти замуж.
Девушка хотела что-то сказать, но г-н д’Авриньи остановил ее:
— Теперь, когда ты не можешь быть полезной своему старому дяде, имеешь ли ты право отказываться от священных обязанностей супруги и матери? Когда Бог потребует от тебя отчет о твоей жизни, что ты ему ответишь? Тебе надо выйти замуж, Антуанетта.
Я предлагаю тебе в мужья уже не адвоката, ты можешь притязать на более блестящую партию. Я удаляюсь от света, но я имею там влияние и друзей.
Ты припоминаешь, что год назад граф де Менжи, мой старый друг, просил руки Мадлен для своего единственного сына? Но теперь я могу написать ему, и он, конечно, согласится взять в семью мою племянницу, столь же юную, столь же богатую, столь же красивую, какой была Мадлен.
Так что ты скажешь, Антуанетта, о молодом виконте де Менжи? Он часто бывал здесь. Он благороден, изящен, умен.
Господин д’Авриньи остановился в ожидании ответа, но смущенная Антуанетта молчала в нерешительности.
Амори не без волнения смотрел на нее.
Судьба дала ему в несчастье двух спутников, но г-н д’Авриньи уже отдалялся от него, желая уединиться в своем страдании, и было вполне естественно, что молодой человек торопился узнать, не покинет ли их горестное товарищество по несчастью та, которая была ему близка не только по беде, но и по возрасту, обрекая его на одинокое скорбное существование, унося с собой все, что еще напоминало ему счастливое детство, любовь к Мадлен и прежний семейный очаг?
Неудивительно, что он с некоторой тревогой смотрел на Антуанетту.
Антуанетта заметила этот взгляд и словно поняла его.
— Дорогой дядя, — начала она наконец дрожащим голосом, — я очень признательна вам за участие и щедрость; ваши отеческие советы должны быть святы для меня, и я принимаю их коленопреклоненно; но будьте добры оставить мне немного времени для размышлений: отныне вы хотите быть глухим и слепым к мирским делам, и я чувствую, как вы делаете усилие, чтобы сразу покончить со всем, что не касается Мадлен, и еще раз позаботиться о тех двух существах, что только и остались еще небезразличны вам в этом мире.
Милый дядя, да хранит вас Бог! Будьте уверены, ваши пожелания для меня всегда будут приказом. Я не противлюсь, о нет! Я только прошу отсрочки, чтобы не вступать в брак в траурных одеждах и чтобы прошло время между будущим, которое, боюсь, вы напрасно считаете столь блистательным для меня, и прошлым, которому я обязана столькими сожалениями и столькими слезами.
Тем временем, поскольку мои заботы будут вам, быть может, в тягость — мой Бог, кто бы мог мне такое сказать! — вот что я охотно бы сделала, если на то будет ваше согласие, вот что, говорила я сама себе этой ночью, будет служить вам утешением. Вы собираетесь жить в Виль-д’Авре рядом с могилой Мадлен, а я останусь здесь и сделаюсь хранителем памяти о ней. Я буду благоговейно прикасаться осторожной рукой к предметам, которых касалась она. Я буду с глубоким почтением ходить по этим комнатам, где так грациозно двигалась она. Я буду с любовью вдыхать воздух там, где звучали ее слова, и вызывать в памяти прошедшие дни.
Я уверена, что миссис Браун согласится остаться со мной; мы будем разговаривать о Мадлен как об отсутствующей, которую всегда ждут и к которой мы сами должны присоединиться, коль скоро она так и не вернется. Мы будем говорить, как говорили бы, если бы осуществился ваш прекрасный план путешествия.
Я буду выходить только в церковь. Я не стану принимать никого, кроме тех ваших старых верных друзей, кого вы мне назовете. И поскольку вы не хотите их больше видеть, мы будем говорить с ними о вас. Я буду последним связующим звеном между вами, и тогда они поверят, что не совсем вас потеряли. И мне кажется, что такая жизнь, хоть и не будет счастливой — это невозможно, — но может порою принести и радость.
