Но если для самоубийц жизнь не возобновляется в вечности, если тринадцатая песнь Данте не вымысел, если те, кто совершил насилие над собою (violenti contra lorostessi[5]), как говорит поэт, брошены в тот адский круг, где он их видел; если Господа гневит, что пустеют ряды страдающих на земле; если он отвратит свой величественный лик от отринувших жизнь, от этих предателей человечества; если он помешает им увидеть Мадлен и г-н д’Авриньи окажется прав — даже если на вечную разлуку есть единственный шанс, лучше прожить тысячу лет. Надо лишь предоставить отчаянию дело кинжала, довериться медленному яду слез, а не опиуму и умереть через год, а не убить себя в одно мгновение.
В конце концов, если поразмышлять, результат, несомненно, будет тот же. Боль, какую Амори ощущал в себе, не могла пройти бесследно. Удар был нанесен прямо в сердце, смерть была недалека. Волновать могли только способ и время.
Амори, как человек быстрых решений, не знал, что значит выгадывать уступки у обстоятельств. Через час он принял решение — жить, как ранее он принял решение умереть.
Ему требовалось немного мужества, и все.
Определив это для себя, он устроился в кресле и стал хладнокровно обдумывать новое положение дел.
Было ясно, что он должен, насколько возможно, помочь воздействию, которое, как он ожидал, окажет на него горе. Для этого ему следовало покинуть свет и замкнуться в своей печали. Впрочем, свет ему казался теперь омерзительным.
У него еще хватило силы на то, чтобы встретиться с ним этим вечером, когда он думал, что навсегда покидает его. Теперь же, когда он оставался жить, расчетливая дружба, неискренняя радость, банальные утешения казались ему пытками.
Сейчас самое главное, самое неотложное — это избежать тех горестных утешений, которыми общество предлагает возместить утрату заурядных привязанностей.
Амори решил отныне жить, замкнувшись в себе, размышляя лишь о прошлом, без конца перебирая в памяти угасшие надежды и утраченные иллюзии, любым путем теребя свою рану и не давая ей закрыться и тем самым надеясь приблизить свое исцеление смертью.
И как знать, не найдет ли он в воспоминаниях о своем былом счастье, о своей прошлой жизни некую болезненную радость и некое мучительное наслаждение?
Вероятно, да, ибо стоило ему достать спрятанный на груди увядший букет, который носила Мадлен у себя на поясе в тот вечер на балу, как слезы полились ручьем и нервное напряжение последних двух суток спало. Слезы принесли ему то же благо, какое приносит теплый дождь после жаркого июньского дня.
Из-за этих слез он почувствовал себя на рассвете таким усталым и разбитым, что с полной убежденностью повторил слова, сказанные г-ном д’Авриньи накануне: "Зачем убивать себя, ведь все умирают?"
В восемь часов утра пришел Жозеф и от имени г-на д’Авриньи попросил Амори спуститься в гостиную. Тот сейчас же подчинился.
Увидев Амори, опекун подошел к нему и нежно обнял.
— Благодарю вас, Амори, — сказал он. — Я вижу, что был прав, рассчитывая на ваше мужество.
При этих словах Амори печально покачал головой, горько улыбнулся и уже хотел было ответить, как открылась дверь и вошла Антуанетта, вызванная своим дядей.
Какое-то время все трое страдальцев молчали. Казалось, каждый опасался нарушить молчание.
Старик с умилением смотрел на эту юность, которую украшало даже горе; в свою очередь молодые люди почтительно взирали на этого старика, который с таким достоинством сдерживал свое отчаяние.
Господин д’Авриньи сделал знак Антуанетте и Амори сесть рядом с ним слева и справа. Своими дрожащими руками он взял их руки.
— Дети мои, — сказал он печальным, проникнутым добротой голосом, — вы красивы, молоды, привлекательны; вы весна, будущее, жизнь, и один взгляд на вас вселяет немного радости в мое бедное, отчаявшееся сердце.
Я вас очень люблю.
Это все, что я еще люблю в этом мире. Вы тоже любите меня, я знаю, но вы должны простить меня: я не могу оставаться с вами.
— Как! — воскликнула Антуанетта. — Дядя, вы нас покидаете? Что вы хотите сказать?.. Объясните!
— Дайте мне закончить, дитя мое, — сказал г-н д’Авриньи.
И, обращаясь к молодым людям, он продолжал:
— Вы воплощение жизни, расцвета, меня же влечет к себе смерть.
Две привязанности, какие я еще сохранил в этой жизни, не могут заменить мне ту, что ушла в мир иной. Мы должны расстаться, ибо вы смотрите в будущее, а я — в прошлое.
Я знаю все, что вы можете мне сказать; но, какое бы решение вы ни приняли, пути наши различны. Впредь я буду один, таков мой выбор.
Я еще раз прошу у вас прощения. Вы, может быть, сочтете, что я занят только собой. Но что вы хотите? Мне будет тяжело видеть вашу цветущую молодость, я это чувствую, а вам будет тяжело наблюдать мою беспросветную старость. Поэтому мы расстаемся и пойдем нашими путями: вы — к жизни, я — к могиле.
Он помолчал минуту и заговорил снова:
— Сейчас я вам расскажу, как я решил провести тот остаток жизни, который предопределит мне Бог. Вы скажете свое мнение потом.
