Если вы доверяете мне, дядя, и считаете меня достойной хранительницей нашего драгоценного прошлого, если моя молодость и неопытность не вызывают у вас сомнений, позвольте мне так устроить свою жизнь — это все, что я хотела бы и желала сегодня.
— Пусть будет так, как ты хочешь, Антуанетта, — мягко произнес г-н д’Авриньи. — Твой замысел тронул меня, и я его одобряю. Храни этот дом, который отныне твой, и наших старых слуг, которые любят тебя.
Миссис Браун поможет тебе. Впрочем, вы с Мадлен при помощи гувернантки всегда прекрасно управлялись в доме, и мне не приходилось ни во что вмешиваться.
Каждые три месяца ты будешь получать необходимую сумму; если тебе потребуется совет, ты знаешь, что каждый месяц один день моей жизни принадлежит тебе! Кроме того, один из моих старых друзей по моей просьбе будет тебе опекуном, советчиком и останется им и позже, когда я умру.
Что ты думаешь о графе де Менжи? Он по-отечески добр, а его супруга, такая достойная и веселая, к тому же очень любит тебя. Я не говорю тебе больше об их сыне, так как ты отложила этот вопрос; впрочем, сейчас он за границей.
— Дядя, какими бы ни были те, кого вы назовете…
— Ты что-то имеешь против графа де Менжи и его супруги?
— Нет, нет, дядя. Видит Бог, что это единственные посторонние люди, которых я люблю и уважаю после вас.
— Итак, Антуанетта, решено, — заключил г-н д’Авриньи, — граф и графиня будут твоими наставниками и советчиками. Так что твою жизнь, Антуанетта, мы на некоторое время устроили. А что вы, Амори?
Теперь Антуанетта подняла голову и стала ожидать слов Амори с тем же необычайным волнением, какое минуту назад испытывал друг ее детства, когда они говорили о ней.
— Дорогой опекун, — сказал довольно твердо Амори, — в горе, даже одинаковом по силе, люди ведут себя по-разному, в зависимости от их характера.
Вы хотите жить у могилы Мадлен.
Антуанетта не хочет удаляться от комнаты, еще полной ее присутствия.
Что касается меня, то Мадлен живет в моем сердце, и мне безразлично то окружение, где я нахожусь. Она всюду со мной, ее могила — в моей душе.
Я хочу лишь, чтобы холодный и насмешливый свет не касался моего горя. Праздность гостиных, внимание любопытствующих меня пугают.
Как вы, Антуанетта, и вы, добрый опекун, я хочу остаться один; каждый из нас будет хранить в душе образ Мадлен, даже если мы будем в тысяче льё друг от друга.
— Итак, вы отправляетесь в путешествие? — спросил старик.
— Я хочу питаться своей болью, хочу вкушать свое отчаяние, чтобы никто надоедливый не считал себя вправе прийти ко мне со словами утешения. Я хочу страдать по собственной воле и по собственной прихоти давать кровоточить своему сердцу, и, поскольку ничто меня не удерживает в Париже, где я не смогу видеть вас, я хочу уехать из Парижа и даже из Франции.
Я хочу уехать в страну, где все вокруг будет чужим, где ничто докучное не сможет отвлечь меня от моих мыслей.
— Какое же место ссылки вы избрали, Амори? — спросила Антуанетта с интересом, смешанным с печалью. — Италию?
— Италию?! Куда я собирался ехать вместе с ней! — страдальчески воскликнул молодой человек, выйдя из состояния неестественного спокойствия. — Нет, нет, это невозможно!.. Италия с ее жгучим солнцем, с ее лазурным морем, с ее ароматами, с ее песнями и танцами покажется мне ужасной насмешкой над моей болью.
Боже, стоит мне только подумать, что мы должны были отправиться с ней в Италию, что в этот час мы должны были быть в Ницце, тогда как в этот час!..
И, заломив руки, он зарыдал.
Господин д’Авриньи встал и положил руку ему на плечо.
— Амори, — призвал он его, — будьте мужчиной.
— Амори, брат мой, — позвала Антуанетта, протягивая к нему руку.
Но сердцу, переполненному чувствами, следовало излиться.
При большом горе часто бывает, что спокойствие обманчиво, слезы незаметно накапливаются, и наступает минута, когда они разрушают преграду, поставленную волей, и текут ручьем.
Старик и девушка, переглянувшись, не стали мешать излиться этому великому горю.
Наконец рыдания стихли, нервные всхлипывания прекратились, слезы тихо покатились по щекам Амори, и он сказал, пытаясь улыбнуться:
— Извините за то, что к вашему горю я добавляю свое, но если бы вы знали, как мне тяжело…
Господин д’Авриньи тоже улыбнулся.
Антуанетта прошептала:
— Бедный Амори!
— Вы видите, я уже успокоился, — продолжал Амори, — я вам говорил, что Италия с ее жгучим солнцем мне не подходит. Мне нужны туманы и тень, северная зима; унылая и печальная, как я, природа: Голландия с ее болотами, Рейн с его развалинами, Германия с ее туманами.
Сегодня вечером, если вы разрешите, дорогой отец, я уеду один, без слуги, в Амстердам и Гаагу. Затем я вернусь через Кёльн и Гейдельберг.
Пока Амори произносил это горьким и отрывистым тоном, Антуанетта с беспокойством смотрела на него и слушала его.
А д’Авриньи, увидев, что приступ горя Амори прошел, сел на свое место и погрузился в собственные мысли, едва слушая его и думая о чем-то своем.
Однако, когда голос его воспитанника умолк, он провел рукой по лицу, как бы отгоняя облако, которым боль отделила его от внешнего мира, и сказал:
