Итак, разоблаченные растерялись и смутились! Разоблачители же ликовали и радовались!
– Ага! – воскликнула миссис Белфилд. – Вот и мисс Беверли! В комнате у сына!
И она подмигнула мистеру Делвилу.
– Надо же, дамочка, точно! – подхватил мистер Хобсон. – И с джентльменом. Ха, ха!
– Я пришла повидаться с мисс Белфилд, – пролепетала Сесилия, – а она привела меня в эту комнату.
– Я только что вернулся домой, – с жаром подхватил Белфилд, – и зашел в комнату, совершенно не зная о чести, которую мисс Беверли оказала моей сестре.
Слова обоих, по сути правдивые, при нынешних обстоятельствах звучали как оправдания; мистер Делвил высокомерно вздернул подбородок, выражая свое недоверие, миссис Белфилд продолжала многозначительно ему подмигивать, а Хобсон вообще не стал церемониться и громко расхохотался.
– У меня больше нет вопросов, сударыня, – обратился мистер Делвил к миссис Белфилд, – всего вам хорошего.
Он надменно поклонился и направился к своему портшезу.
Сесилия, густо покраснев, холодно попрощалась с Генриеттой и, сделав реверанс миссис Белфилд, поспешила в переднюю. Рассерженная, она покинула этот дом с твердым решением никогда больше здесь не появляться. Ее застали наедине с Белфилдом и его сестрой, и это, вкупе с утверждениями его матушки о том, что она влюблена в него, послужило для мистера Делвила неопровержимым свидетельством того, что его прежние обвинения были еще слишком мягкими. Мнимая доказанность этой части обвинения давала косвенное подтверждение и второй его части, где утверждалось, что она промотала свое состояние. Даже до самого Делвила, если он уехал за границу, эти сведения могли дойти в таком искаженном виде, что уничтожили бы всякое доверие к ней; его матери тоже могли представить дело таким образом, чтобы пошатнуть ее доброе мнение о Сесилии. Вновь обращаться к мистеру Делвилу значило подвергнуться оскорблениям. После долгих колебаний девушка решила, что правильней всего будет доверить свою репутацию времени.
Вечером, когда Сесилия пила чай с леди Маргарет и мисс Беннет, ей доложили, что с ней желает говорить какая-то особа; когда она вышла, к великому ее удивлению оказалось, что это не кто иная, как Генриетта.
– Ах, сударыня, – воскликнула она, – какая вы были сердитая, когда уходили от нас утром! С тех пор я очень страдаю. Матушка ушла в гости, а я прибежала сюда совсем одна, в темноте, под дождем, чтобы умолять вас простить меня!
И Генриетта в свое оправдание рассказала, что была уверена, что брат не придет: он почти весь день проводил у книгопродавца, ибо, чтобы писать самому, ему необходимо было заглядывать в сочинения других авторов, а дома у них имелось всего несколько книг. А о том, что комната его, она говорить не хотела, чтобы мисс Беверли не отказалась прийти.
Сесилия уверила мисс Белфилд в своей дружбе, после чего Генриетта, на лице которой ясно читалось облегчение, торопливо распрощалась. Но Сесилия настояла, чтобы она отправилась домой в портшезе, велев своему лакею сопровождать его и в конце расплатиться.
После этого визита, а также задушевной утренней беседы Сесилии очень хотелось пригласить Генриетту в свое поместье, но страх перед инсинуациями миссис Белфилд и беспощадными домыслами мистера Делвила запрещали ей лелеять это желание – единственное, которое оставалось у нее теперь.
Сесилия попрощалась с хозяевами до отхода ко сну, так как утром собиралась уехать прежде, чем они встанут. На следующее утро, как только рассвело, она пустилась в дорогу одна, сопровождаемая лишь слугами, и вскоре прибыла к дому миссис Бейли, где собиралась поселиться до тех пор, пока не будет отделан ее собственный дом.
Миссис Бейли была простая и славная женщина; жила она на маленькую ренту, которой вполне хватало на существование, однако не гнушалась и прибавкой к своему маленькому доходу, время от времени доставляемой ей жильцами. У нее Сесилия провела целый месяц, не имея иных занятий, кроме деятельной благотворительности. На Рождество она наконец въехала в свой дом, который располагался примерно в трех милях от Бери. Лучшие люди округи были счастливы видеть ее здесь, а бедняки, уже облагодетельствованные ею, славили тот день, когда она водворилась в своем поместье.
Сесилия бесконечно страдала, но ее разум и мужество не уступали силой чувствам. И потому она не видела ничего важнее постоянной занятости, которая обеспечивает многообразие новых впечатлений, вытесняющих старые, и не оставляет времени для печальных размышлений о былом.
Первым ее шагом на пути к духовному возрождению стало расставание с Фиделем, который пробуждал в ней опасные воспоминания. Она отослала его в замок безо всяких сопроводительных записок, будучи уверена, что миссис Делвил и без них будет рада его возвращению.
