Злая касыда! Кто ее подбросил? Кругом обман, предательство… О аллах, что предпринять? Стихи задевают за живое, больно жалят. Неужели потому, что он завидует собственному визирю? Это же смешно! У Джаафара ибн Яхьи огромное состояние, в его ведении казна, ему обещан Хорасан. Проклятие! До каких пор будет расти влияние визиря? Не представляет ли оно опасности для халифской власти? Не пора ли положить этому конец?..
О том, что в стихах содержится клевета, Харун ар-Рашид не думал. Ему вспомнились другие стихи[32], он прочитал их вслух:
Харун ар-Рашид размахивал жезлом, будто сокрушал невидимых врагов.
Золото, драгоценности, священные реликвии ислама… Неужели все это, когда его не станет, будет принадлежать визирю? Аль-Амин глуповат и безволен, ему не удержать власть. Остается аль-Мамун. Тот удержит. Но он полуараб, полуперс, вырос на глазах Джаафара ибн Яхьи, у него иные намерения, чем у Аббасидов. Да и как он попал в престолонаследники? По просьбе или, точнее, по настоянию визиря. Как тогда старался Джаафар ибн Яхья! Нет ли тут сговора? Неужели династии приходит копец?
Харун ар-Рашид в бешенстве кусал себе пальцы.
Можно ли изменить ход событий, повернуть историю вспять, избавиться от чужеземцев, укрепить власть за Аббасидами?
Он заскрежетал зубами. И снова вспомнил стихи:
У визиря много друзей, сообщников. За него выступают эмиры, знатные люди оказывают ему поддержку, уважают его. Но у Джаафара ибн Яхьи хватит и врагов…
Харун ар-Рашид замер перед пологом, жезлом расправил его складки. Золотом по шелку были вышиты стихи, и он прочел их вслух:
«Кто же подбросил касыду? Кто? — в который уже раз спрашивал себя халиф. — А может быть, это все клевета? Правдивый человек так не станет поступать. Все может быть, все…»
Он еще ходил из угла в угол, одинокий и удрученный, когда из-за занавеса бочком протиснулся раб.
— Говори! — разрешил Харун ар-Рашид, останавливаясь.
— Мой повелитель! — голос у раба дрожал. — С утра придворные ждут твоего приглашения. Ты соблаговолишь устроить прием или нет?
— Кто ждет? — спросил халиф, а сам подумал: «О, как мне хочется покоя! Ничего больше не хочу! А что, если всех прогнать (как мне они надоели!) и запереться одному? Нет, нельзя… Пойдут сплетни, пересуды, будет еще хуже…».
Будто издалека доносился продолжавший дрожать голос раба:
— Вся багдадская свита… как обычно, эмиры… чужеземцы… жаждут убедиться в твоей щедрости…
— Чужеземцев приму позже, — проговорил он тотчас («Хоть от этих избавлюсь!»). — Пусть казначей приготовит дары. А свита пусть ждет… Кто там еще?
— Ученые, мой повелитель: аль-Асман, Абу Убейда, аль-Кисаи.
Харун ар-Рашид нетерпеливо махнул рукой, едва удержавшись, чтоб не сказать: «Пусть убираются вон! Без них тошно».
— Слушаю и повинуюсь! — сообразил раб. — Пришли поэты: Абу Нувас, Абуль Атахия, Мерван ибн Абу Хафса…
— Довольно! — перебил Харун ар-Рашид. Лицо его просветлело. — Я позову их. Пусть ждут в том зале, где погребок с прохладительными напитками.
В сатирических стихах Мервана ибн Абу Хафсы зло высмеивался визирь и его сторонники; это нравилось эмиру правоверных, но сегодня он не настроен был слушать сатиру. Снова напрягать ум, разгадывать намеки? Упаси аллах!
