Распутин засмеялся – сухим смешком, невеселым.
– Ты зна-аешь, умник. Ты все-о знаешь. Помощи у меня просить пришел? А ты поклонись мне, тогда помогу. Невозможного-то для меня нет.
Семенец улыбнулся и щедро отмахнул царскому другу поклон, как полагается, коснувшись кончиками пальцев пола. Спина-то не переломится.
– Э-э, нет, умник. Хочешь, покажу тебе, как мне кланяются? Машка! Вареньицем не угостить ли тебя?
– Угости, батюшка, – прерывающимся от счастья голосом прошептала Марья Александровна.
Распутин зачерпнул из вазы ложку варенья – темно-красного, как венозная кровь, с еще более темными сгустками вишен, – и опрокинул себе на квадратный носок сапога. Вальяжно забросил ногу на ногу:
– Кушай, милая.
Марья Александровна торопливо опустилась на колени. Голые плечи ее жалко задрожали. Низко наклонившись, она стала быстро, жадно слизывать варенье с сапога, как кошка, лакающая сметану. Семенец передернулся. С него хватит. Он встал и пошел к дверям. Никто даже не посмотрел на него.
В темной прихожей, между горами шуб, сидела старая нянька с двумя детьми. Это были дети Марьи Александровны, которая сейчас угощалась вареньем с мужицкого сапога. Сонным голосом нянька рассказывала сказку:
– И вот пошел один вовшебник к другому, и грит ему: помоги мне, вовшебник, ведьмачку одолеть. А тот ему: да как же я помогу тебе, коли у меня башка конская…
Холодом окатило спину. Скрипнула дверь. Семенец обернулся. На пороге стоял Распутин и манил его пальцем.
– Поди, поди сюда. Сказать чего хочу.
Он больше не пытался гипнотизировать его. Сейчас Распутин был самим собой – деревенским мужичком-хлыстом, умным и хитрым. И с таким Семенец, пожалуй, мог поговорить.
Они прошли рука об руку в столовую, где не было ни души. Со стола уже убрали, открыли окна. Было свежо, хорошо пахло талым снегом.
– Рассердился на меня, Вася? А ты не сердись. Да, знаю, знаю я, как тебя зовут. Хорошее у тебя имя. Я ведь, Вася, за всем наблюдаю, ты не гляди, что дурачком иной раз прикидываюсь. Вот и тебе не все бы умником ходить, иногда в глупых-то безопаснее. Сила в тебе, Вася, большая, а все же пришел ты ко мне за помощью. Теперь говори, не бойся. Чего тебе надо? Денег? Чести? Или на бабу разгорелось сердечко? Так это…
– На бабу, – подтвердил Семенец. – Сестра Боли имя ей. Слыхали о такой, Григорий Ефимыч?
Смуглое лицо Распутина залилось белизной.
Он слыхал.
– Вот оно что, – пробормотал он. – Ну, тут ты уж прости меня, Вася. Я тебе не помощник.
– Почему? Боитесь?
– Боюсь? Нет, я не боюсь. Мне бояться-то нечего, Васенька. Я всю свою судьбу знаю, и судьба России мне тоже ведома. Потому и говорю тебе сейчас – отступись. Никого тебе не спасти. И мне никого не спасти. Знаю я это, оттого и дурю так страшно. Сердце во мне сгорело от моих же пророчеств.
– У царевича гемофилия. Эта болезнь неизлечима, рано или поздно она убьет ребенка. И тем не менее вы помогаете ему. Почему же не помочь мне? Не помочь России?
– Я радость ему помогаю получить, – покачал головой Распутин. – Ты прав – не жить сему отпрыску. И не болезнь его убьет, а злые люди. Но об этом – тш-ш! Ни слова. Дай-ка мне бутылочку, вон ту…
Семенец взял бутылку мадеры, налил Распутину, помедлив – себе. Выпил.
Мадера отдавала пробкой и щипала язык. Вдруг Василию захотелось плакать.
– Ну-ну, ты не убивайся. Просто смирись. Погибла Россия. Надо только дать ей повеселиться напоследок, отвести душеньку. Сделать мы ничего не сможем. Давай вот, пей со мной вино. А хочешь – музыкантов позовем? Плясать будем. В пляске-то отчаянье расточается. А отчаянье – страшный грех, Вася…
Он не успел отказаться, да и незваными вошли музыканты, скучные парни в красных рубахах, похожие на трактирных служек, с гитарами, гармонями, с бубном. Стали вдоль стены и вдарили плясовую, и в ту же секунду Распутин вскочил из глубокого кресла и вдруг заплясал. Колени у него были острые, и сверкали сапоги, мелко тряслась борода. Он плясал не в такт, и лицо у него свело судорогой.
– Гопа! Гопа! Гопа! – приговаривал он.
И задрожало, мелко затряслось сердце в груди – так захотелось пуститься вместе с ним в пляс, скакать козлом, пока рубаха не прилипнет к спине. Может быть, тогда все забудется, все боли и страхи уйдут, расточатся в этой нечеловеческой пляске.
– Гопа! Гопа! Гопа! – повторял Распутин.
И вдруг остановился как вкопанный. Музыканты, точно знали, что нужно делать, оборвали плясовую и тихонько, гуськом вышли из комнаты. Глаза теперь у Распутина не блестели, они угасли, глубже ушли в орбиты, мокрые волосы облепили голову, челюсть отвалилась.
– Иди теперь. Завтра я к тебе на квартеру бумажки свои пришлю. Почитаешь. Больше ничем помочь не могу. Прости меня, Вася.
