Ну львы, те, конечно же, спали; а Седой, каланка и малыш плавали в своей бухточке: взрослые обучали малыша искусству ныряния. Когда же Волков возвращался к дому, то обнаружил всю семейку куличков: папаша и мамаша вывели смешных голенастых птенцов на берег, и они дружной стайкой быстро бежали по лайде. Сова дежурила на коньке крыши, а песцы встретили Волкова как старого знакомого. Правда, он обнаружил, что Черномордый зря время не терял: пока людей в доме не было, песец пытался отгрызть угол у двери и весьма преуспел в этом: образовалась порядочная дыра, в которую можно сунуть нос. Сбросив рюкзак, Волков сел на камень покурить, а песцы — то Черномордый, то Красотка, то их подросшие тонконогие, будто на карандашиках, щенки по очереди подбегали к двери, совали в дырку носы и жадно, с наслаждением нюхали. Ради любопытства Волков, встав на колени, тоже понюхал: очень вкусно пахло рыбьими балыками, что вялились на чердаке дома…
И потянулись дни за днями. С утра Волков обходил бухту, после обеда возился возле дома и думал, думал, думал. «Полярная звезда»… Он знал этот транспортный рефрижератор, построенный в Голландии. Белый стремительный корпус, острый вздернутый нос… А какой ходок! Еще бы: фруктовоз. Рейсы на Кубу, в Гану, Гвинею. «Что же я медлю? Почему не бегу на Большое лежбище, чтобы дать срочную радиограмму: „Еду, еду, еду“?» — размышлял Волков. Работа валилась из рук. Сев на порог дома, он курил и глядел в океан. Действительно, ну что его удерживает тут? Лена? Алька?.. Волков вздохнул: да, Лена и Алька. Но не только это удерживало его на острове: чувство ответственности за судьбу этого уголка земли, возникшее а нем. Ч-черт, и угораздило его отправиться на остров Больших Туманов!
Так как же быть? Волков поглядел на синюю кромку горизонта. День был теплым, потоки разогретого солнцем воздуха поднимались от земли, и горизонт шевелился. Вдруг он вскочил, бросился в дом, схватил винчестер, бинокль и, захлопнув дверь, побежал к одинокой скале у бухточки Седого, на которую теперь часто поднимался, — оттуда открывался отличный вид на всю бухту и дальние к ней подступы. Пугая кайр и топор-ков, он быстро поднялся на плоскую вершину скалы и, кинув винчестер в траву, прижал к глазам бинокль — милях в двух от острова курсом на север шел большой черный теплоход-сухогруз. Несколько человек стояли на крыле мостика и глядели в бинокли на остров. Все они были одетые форму, в белые рубашки и черные галстуки, и уже по одному виду подтянутых моряков можно было судить о том, что на этом судне все в порядке. Его заметили, замахали руками, и Волков тоже замахал рукой, а потом, схватив винчестер, выстрелил три раза в воздух. Загрохотав крыльями, стая птиц сорвалась со скал и понеслась в сторону океана, а теплоход величественно и как-то задумчиво прогудел три раза, что на морском языке обозначало: «До встречи. Всего вам доброго», а потом немного погодя еще раз: «Как поняли? Подтвердите». И Волков выстрелил из винчестера: «Вас отлично понял. Счастливого пути!»
Потом он лег в траву и долго глядел на теплоход, завидуя сейчас тем людям, которые находились на его борту. Зажмурившись, он представил себе, как ходит по рубке «своего» судна, ходит взад-вперед мимо гирокомпаса, радиолокатора, рулевой колонки, возле которой застыл матрос, и отдает приказания.
Он открыл глаза. Черного сухогруза уже не было видно. Шумной стаей возвращались на скалы птицы и, рассаживаясь на уступах, перекликались взволнованными голосами. Сорвав жесткую травинку, Волков закусил ее и повернулся на спину.
Решать надо, Волков; что-то нужно предпринимать. Чем дальше, тем все становится сложнее. Мир еще четче раскололся на две половины: мир океана, мир соленой воды — это его мир и мир суши — мир Лены, Аль-ки… Запутался я, подумал Волков. Мне кажется, будто все образуется само собой, но это не так, и нельзя больше оттягивать решения, и нужно определиться до конца. Но как сделать так, чтобы сохранить для себя мир неразделенным, чтобы, приобретая одно, не потерять другое? Стоп-стоп, а не слишком ли я все усложняю? Ну пускай не «Полярная звезда», и пусть кто-то другой уйдет на этом судне в первое плавание, но будут же другие суда, будут! И мир не раскололся пополам, просто он для него, Волкова, стал еще богаче. Теперь и суша будет не просто суша, а то место, где живут, где будут думать о нем дорогие ему люди. Только он дождется, когда с острова уедет Аркаха; он дождется, когда котики отправятся в путь, а уж за ними и он.
Вынув из кармана радиограмму, Волков скомкал ее и кинул в океан, но бумажка не упала в воду: к ней тотчас метнулись две маленькие верткие моевки. Возбужденно крича, отнимая друг у друга бумажку, они полетели вдоль берега, а к ним спешили другие чайки, и клубок птиц рос, как снежный ком. «Несите, несите ее прочь, — подумал Волков, — от бумаг одни тревоги».
